– Ты же знаешь, что мы все равно можем опубликовать твою статью, так как ты написала ее, работая здесь, – торжествующе ответила Джеральдина.
– Да пожалуйста, можешь смело выпустить ее в том виде, в каком она есть. – Вновь набравшись храбрости, я облокотилась на стол и наклонилась к ней. – Но я знаю, что для тебя она будет недостаточно скандальной, поэтому тебе придется опять заняться поиском информации. Это займет несколько недель. Дай-ка подумать: до того, как будет напечатан следующий выпуск, в котором сможет выйти статья, пройдет не меньше трех месяцев. – Я улыбнулась ей. – Так что я опубликую работу быстрее, и тогда твое слово будет против моего. К тому же тебе нужно сначала найти что-то, что ты сможешь использовать в своих целях.
Казалось, она удивилась, но предприняла последнюю попытку и презрительно усмехнулась.
– И где же ты собираешься ее опубликовать?
– Не волнуйся, это уже моя забота. Заявление об увольнении пришлю сегодня.
С этими словами я вышла из кабинета и, закрыв за собой дверь, на мгновение остановилась отдышаться. Я понятия не имела, куда меня теперь занесет судьба, но это все равно было лучше, чем гнаться за чем-то, что в любом случае никогда не принесет удовлетворения.
Я вернулась в Эйвбери и сейчас лежала в саду под липой и перебирала все воспоминания об Уэстоне. Как мы вместе работали в лагере, как он открылся мне, наш первый поцелуй, наш первый раз. Я ужасно по нему скучала. Мы были рядом почти каждый день целый месяц. Я поняла его взгляды, а он мои, мы как следует познакомились, доверились друг другу, а теперь, получается, все было в прошлом? Хотя все только началось?
От него не было вестей уже две недели, даже после того, как я отправила ему письмо. Джеральдина освободила меня от обязательств сразу в конце месяца, видимо, не желая видеть меня, чтобы еще больше не обнаруживать свою уязвимость. Я была этому рада, однако совершенно не понимала, как быть дальше. Может, стоило устроиться в другую редакцию, с другим начальником или начальницей, которые бы диктовали мне, как нужно работать? Углубиться в астрологию и заняться этой областью самостоятельно? Или все-таки заняться работой с детьми? Я не имела ни малейшего понятия. Я знала лишь одно: я скучала по лагерю, детям и Уэстону, и мне понадобится много времени, чтобы залечить раны.
Мама вышла ко мне из дома и уселась рядом на плед. Я по-прежнему смотрела на сердцевидные плотные листья у меня над головой, которые слегка трепетали на ветру, пока я упивалась жалостью к себе. Когда я приехала, мы с мамой все обсудили, в особенности то, что Ричард так никогда и не женился и, видимо, не состоял в длительных отношениях с какой-то другой женщиной. По крайней мере, так мама могла найти успокоение.
– Привет. – Она нежно погладила меня по лбу и волосам. – Не хочешь перекусить? Сольвей и Шэрон приготовили карри.
– Нет, спасибо, – прошептала я. Мама легла рядом со мной, плечом к плечу. Скорее всего, она прекрасно знала, что я чувствовала, хотя тогда ей, беременной и в одиночестве, наверняка было намного хуже. Никакие слова не смогли бы ослабить жгучее чувство разлуки, поэтому мы молчали, продолжая смотреть вверх на листву липы и кое-где просвечивающее голубое небо. Я все поведала маме, в том числе и о том, что, по рассказам Уэстона, у Ричарда никогда не было другой женщины, и о звезде, которую он назвал в ее честь. Мне было невероятно грустно осознавать, что у них больше не было шанса на вторую попытку. Они никогда не смогут объясниться, никогда не смогут по-настоящему быть вместе.
И я без конца думала о том, что могло получиться у нас с Уэстоном. Если бы я все не испортила. Но наши отношения наверняка бы не зашли так далеко, если бы я рассказала ему все в первый же день. У меня бы никогда не появилась возможность познакомиться с этим замечательным человеком, полюбить его перфекционизм, упрямство и страстный характер.
Внезапно передо мной появилась Сольвей.
– Кажется, это тебе, – сказала она и передала мне серый конверт. Я села и провела пальцами по шероховатой бумаге, по изогнутым черным буквам, которыми было написано имя отправителя.
В душе смешались волнение и надежда, и я открыла конверт под любопытные взгляды мамы и Сольвей. Я осторожно вытащила письмо. Оно было написано от руки на бумаге кремового цвета. Никакой печати. Надежда прошептала мне:
