– Пусти, Кот, ну-ка, дай посуду вымою, – встала, устраивая лежебоку на теплом табурете. Щелкнула газовая колонка, согрела руки толстая струя воды.
Кота Илюша принес. Не пожалел, а просто – цвет понравился. Замучил тогда, снимая, и собрался снова в подъезд унести, но Ольга Викторовна грудью встала. Мой Кот. Фотографий ее с Котом, как бы не больше, чем Наташиных. А Наташу снимал много. Он к тому времени уже хорошие деньги получал за работу, и не от случая к случаю. Хватало им на все. А ему и не надо. Ни мебели новой, ни машины. Был случай, приехал к ним иностранец. С переводчиком. Нормальный такой мужчина, красиво стриженый, говорил быстро, все рвался в комнату к Илюше, но тот велел в столовой накрыть чай, торт был, все так неожиданно, если бы заранее, она бы сама купила, но принесли с собой. Совал Илюше в лицо диктофон, спрашивал и, цокая языком, рылся в снимках, шуршал, ахал. Потом схватил ее руки в свои мягкие, ухоженные и, черными глазами глядя, стал говорить-говорить, а переводчик сказал, что мол поздравляет ее с тем, что она мать гения, настоящего. Секунду она внутри от неловкости вся переворачивалась, да разве можно вот так, сразу? Ее Илюша? Который, когда ест, то вечно стол в крошках и прости Господи, иногда в туалете не смоет… Но сын держал ее глазами, как на прицеле и она, пожав мягкие руки, улыбнулась и с достоинством кивнула. Сказала:
– Переведи ему, я знаю. Мой сын – гений.
И на усмешку Ильи уже не смотрела. Унесла грязные чашки на кухню, ей там хорошо всегда было, а уж когда Кот появился, так и вовсе уют. Мыла посуду, грела руки в горячей воде и думала, не будет ей внуков. Не нужно ему семьи, детей, только работа. И Наташа ему – не любовь, а вместо ее материнского недоверия. Вон какими глазами смотрит на него. Будто он ей – Бог. Верит.
С тех пор Ольга Викторовна книжек по фотографии не читала. Пусть их живут, как хотят. У него есть Наташа, у нее есть Кот и кухня, дорожки в парке и книги. Соседки с собаками и их внуки, которых можно присмотреть и потом вернуться в чистую комнатку в кресло у телевизора, куда Илюша не заходил никогда, а только заглядывал.
Жаль, что закончилось у них тогда все. Билась девочка, билась об него и стала улетать все дальше, пока не улетела вовсе.
– Ну что ж, – Оля Викторовна от раковины повернулась к Коту и тот открыл изумрудный глаз, муркнул, закрыл снова.
– Наверное, он знает, что делает. А у нее все получится. Ты видел, какие глаза у нее? Ленивец ты. У нее и у этого мальчика, который приходил осенью, у Вити.
Чашки скрежетнули об алюминиевые проволочки сушилки. Кот дремал, но подергивал ухом, принимал участие в разговоре. Еду отрабатывает, усмехнулась Оля Викторовна и повела плечами неловко, стыдясь перед собой за мелкость мысли, хоть и в шутку подуманной. Говорят, коль скоро умирать, надо душу держать в чистоте. Чистота помыслов… Вот у них, у этих, с чистыми глазами, у них бы – дети. Такие же! Звонкие, колокольчиками, и глаза, как дождиком промыты, без ледышек. Жаль, что даже если, то она к ним никакого отношения иметь не будет. Хотя… Вон как Илья озаботился этим мальчиком. И вечером, когда увел Наташу к себе и откричала глухо, как в старые времена, то говорили долго и горячо. И имя его поминали часто. Так хотелось спросить утром, но побоялась.
Она снова взяла Кота и, прижимая к груди, подошла к окну. Солнце отражало себя в окнах напротив, тренькало в глаза дрожащими яркими зайцами.
– Кот, я думала, все идет к концу, потому что возраст. И у него. Думала, осталась мне одна печаль, и – доживать. Но кажется, все крутится дальше, а, Кот? Будем жить и смотреть, чай и суп греть…
