– Не ссы, братуха, – губы сложились, разомкнулись, вытянулись в усмешке и Витька смотрел, как набухшая кровь потекла с уголка на широкий подбородок с ямочкой посредине. Ватно понял, во сне – так и надо, ведь это знакомое лицо и губы не должны быть другой формы, потому течет с них лишнее. Чтоб рисовать дальше. Рисовать… Снизу мелькнула рука, белая, с крепкими пальцами, чуть согнутыми, и, смахнув с подбородка видно щекочущую кровь, прошлась по белесому лбу. Потемнели заскорузло полосы над глазами, сложились рисунком прямых бровей. Вторая рука поднялась и прошлась по запачканной, охватывая моющими движениями. Размазывая потемневшую кровь проявляющимися неровными картинками – перстни, буквы на костяшках пальцев.
– Забыл меня, подлец, сукин братишка, забыл. А как девочку фоткал, помнишь?
Витька вывернулся на живот, уткнув лицо в горячую подушку. Стало трудно дышать и внутри клюнулась надежда: начнет задыхаться и – проснется. Но прошуршала серой бумагой память о том, как недавно тело отказалось служить ему, замерло, заснуло отдельно от его сна и чуть не бросило его там, в глубине кошмара. Нельзя не дышать. Задохнется во сне.
Застонал, повернув голову, задышал глубоко. На закрытые глаза ложился свет бледной луны и отблески цинковой крыши сарая чертили щеку.
– Ты думал, убила она меня, да? – лицо приблизилось быстро, как упало прямо к глазам и Витька задержал дыхание, боясь, что во сне придут запахи чужих сигарет из золоченой пачки, водки и старого тряпья в степном домике.
– Карпатого убить не просто. Ой, не просто. Девки твои, они ведь и мои, понял, братуха? Лада твоя, цыпленок, я ее зажимал еще на переменах, школьница была, а глазками все в мою сторону стреляла. И гадюка твоя, забыл, со мной вместе дралась? Лежать бы тебе в снегу собачьим фаршем, подковочки знатные у мальчиков были, если б не мы. Яйца-то целы?
«Надо петуха», медленно подумал Витька, и в лунном свете забегали под закрытыми веками глаза, «как там, пусть кукарекнет, чтоб ушел …этот. Или – на руки посмотреть, проснуться. На ладони свои»…
Две чужих пятерни растопырились у самого его лица, мазнула по щеке холодная жесткая ладонь, другая уперлась в лоб и Витька затылком утонул в подушке.
– Дурак же ты. Ну, проснись, если хочешь! Ну?
От жесткого тычка заболело лицо, он взмахнул рукой, отбивая, и раскрыл глаза, вдохнул сухой, как песок, воздух. Сел. Посмотрел на свои темные руки, вытянутые по одеялу. Оглядел пустую комнату. Выдохнул медленно, слушая сердце за ребрами.
Луна вытягивала свет по складкам занавеси на книжных полках, трогала белым пальцем блестящие макушки предметов – кнопку на тикающих часах, головку фарфоровой балеринки, плечико вазы с сухими цветами.
