Капюшон отпустили. Он вдохнул, морщась. Повернулся. Посмотрел мутно на стоящего перед ним парня в распахнутой рыбацкой куртке с откинутым капюшоном. На лоб падали черные мокрые пряди, болтался на плече перекособоченный хвост со съехавшей резинкой. Витька сглотнул, прижимая к груди фотоаппарат. Шея болела. Не только горло, надавленное затянутым капюшоном, но и позади, где переходит в спину, жгло позвонки.
– Ты чуть вниз не сверзился нахуй, – сказал Генка, глядя темными глазами в белое Витькино лицо, – из-за сраного фотика. Что, такой важный, да?
– Сп-а-сибо. Вытащил, – Витька осторожно повел шеей и глянул на парня внимательнее. Тот глаз не отводил, ждал ответа. Потому добавил:
– Важен. Да. Спасибо тебе.
– Да, пожалуйста.
И пошел к тропинке, что спускалась в бухту «Эдема». Витька ощупал себя непослушными руками, провел по куртке, оттянул воротник. Вроде обошлось и, кроме царапин на левой руке, боли в шее и дрожи в коленях, все на месте.
– Подожди, – хрипло сказал он Генкиной голове, что уже одна виднелась на спуске, – вы к ставнику с-сейчас?
– Да. К вечеру снег пойдет, сильный, и мороз может.
– Мне можно?
Голова повернулась. Снова смотрели на Витьку темные глаза на мертвом лице.
– Не хватило?
– Как видишь.
– Ну давай. Ты же у нас… – и замолчал, подбирая слова. Не сказал и просто пошел вниз.
Витька повесил камеру на куртку поверх капюшона, устроил на груди и, придерживая рукой, стал спускаться следом, унимая слабеющую дрожь.
Шел по узкой тропинке, а потом, отставая на пару шагов, по укрытому снегом песку. Смотрел на ровную спину и мерный шаг ни разу не оглянувшегося Генки и думал, интересно, ударил он его, когда Витька висел над водой и щелкал, щелкал. Или – показалось?
