Подойдя, заправил ей за ухо длинную прядь, стараясь не глядеть, как шевелится рука во вспоротом брюхе, чавкая пальцами внутри. Но видел. И одновременно видел другую, длинно висящую рыбу и в ее разваленном брюхе – черную голову с венцом острых зубов.
– Да нормально все, парень, – Лариса улыбнулась, чешуина со щеки упала на край таза, – ну? Что же теперь, и рыбу есть не будешь? Держись, бери пример с Васятки.
– У детей, говорят, психика гибкая, – Витька, покраснев от упрека, смотрел, как из-за движений руки рыбина елозит, дергает хвостом, притворяется живой.
– А мало ли, что скажут, ты головой думай, а не повторяй, – вытащив ком кишок, показала темную виноградину желчного пузыря, – вот где вся горечь, раздавлю и весь вкус в рыбе пропадет, а если с умом сготовить, будет нам царская еда.
Бросив внутренности в отдельную миску, вдруг подняла рыбу и водрузила ее на руки Витьке:
– Подержи, я кровь солью из таза.
Витька держал рыбу, увесисто скользящую по пальцам. Без темного пузыря, уже чистую, белую и уговаривал себя – будет вкусно. Только поверить Ларисе. Да всю жизнь ел! Но в чистый таз шлепнул с облегчением. Вытер руки тряпкой и пошел из кухни во двор.
Снег лежал нетолстым слоем и от того, что был влажным, на грани своей холодной жизни, его не сдувало, кинут был ровно, как платок козьего пуха, но не тонкий нарядный, а потолще, для тепла укрывать голову и плечи. Витька вспомнил, у бабушки Нади были оба – и такой и другой. И когда в толстом, возвращаясь домой, толклась в тесной прихожей, разуваясь, то по всему платку пух держал паутинными ручками горошины сверкающих капель.
Мягко ступал по дорожке, придавливая снежный пух и оглядывался, проверить, остаются ли темные следы, как делали и делают, наверное, все южные дети, которым глубокий снег не в привычку. Не было темных следов. Лишь по углам двора и сада, под старыми досками и кустами чернела земля.
После, в комнате, возился с фотоаппаратом, листал книги, пока, наконец, запах жарящейся рыбы не пришел, заполняя все вокруг и был – восхитительным. Тогда Витька понял, время сырой рыбы прошло, наступило время рыбы жареной. И вспомнился Васятка, как он, после ночной температуры и кошмаров, ползал вдоль стен, перебираясь с табурета на стул и покрикивал сверху, хмуря деловито брови:
– Да не серебряную давай, вона зелененькую, будто лес будет, а уж на елках в залу повесим другое.
Спохватывался, не обидел ли и замолкал, но Витька улыбался и Вася снова сбивался на грубоватый дружеский тон. Понарошечные праздничные елки, собранные из разлапистых веток и золоченого дождика, уже не были для Васи теми соснами, под которыми стояли ночью и от смолы которых липли руки. А может, он и прав?
Рыба, обжаренная щедрыми большими кусками, была так вкусна, так готовно разваливалась под вилкой и парила из нежной мякоти горячим запахом, что ждать, когда остынет, терпения не доставало. Витька отхватывал белые из-под повисающей жареной кожицы куски, топырил губы, оберегая от ожога, и думал, верно на кролика похож, зубами вперед. Лариса напротив делила белую мякоть вилкой на маленькие кусочки и, вкусно жуя, улыбалась.
– В «Эдем» пойдешь сегодня? Когда ж рыбалку-то снимешь?
Хотел расстроиться, ожидая, вот подкатят снова к голове тяжелые утренние мысли, но рыба исходила вкусным запахом, в окно мягко светил снег, а глаза у Ларисы были ясными, коричневыми и уголки подняты к вискам, и он знал теперь, почему они такие – лисьи. И расстраиваться передумал.
– Если пасмурно, снять вряд ли. Хотя… свет поймать между снегопадами, в черных тучах, будет очень сильно. Посмотрю, как сложится. А в «Эдем»…
После ночи в степи он еще ни разу Яшу не видел. Тот мотался по делам предпраздничным в райцентр, в город, вызвал туда Наташу. О передвижениях ему сообщила Лариса: Яша позвонил, велел передать, пусть мастер гуляет, на Новый Год сюрприз ему будет, а в море схочет, пусть идет с бригадой.
Витька пока не схотел, да и погода неровная. Обещание сюрприза выкинул из головы, как привык выкидывать уже многое и вдогонку швырнул мысль, а не слишком ли многое?
– На скалы пойду, там, где воду крутит. Интересно, когда вокруг снег.
– Красиво должно быть. Сходи-сходи. Здесь каждый день все разное. Тебе-то видно, что разное, да? Не скучно здесь?
– Здесь? Скучно? – но понял, что она имеет в виду и покачал головой, сдвигая пальцем на край тарелки прозрачные косточки:
– Не скучно. Ни один день на другой не похож, ни светом, ни картинками.
– Ну и хорошо.
– Ваське, если придет, что сказать?
– Скажи – на скале. Где древнее кладбище.
