А еще, подумал, прижимая на ходу пакет к боку, перед снами попросить у Ларисы подаренную ей книгу, полистать. Какова она будет, под невидимым куполом дома Лисы? Но сегодня и просить не надо, сегодня книга – его. Можно и не спать совсем.
И он пошел быстрее, желая оказаться уже в доме, закрыть белую дверь и сидеть тихо, ни с кем не говоря. Только с книгой.
В автобусе Вася забился в самый угол заднего сиденья, расстегнул куртку, – жарко тут, дышит неостывший мотор. И раскрыл руки, покачивая на ладонях спящую девочку.
– Ну, давай, посмотрим твою красавицу.
В сером свете из мутного окошка девочка спала. Было ей лет пятнадцать, наверное. Рука лежала на круглом бедре, а на ладошку второй положила голову. Бронзовые волосы еле намеченными завитками прикрывали лопатки. И эти грубые линии.
– Как будто… – Витька замялся. Хотел сказать, будто секли ее. Кнутом или розгами. И от того – шрамы.
– Да? Видишь? Ты тоже видишь?
– Что?
– Смотри, крылья!
Он развернул фигурку к свету. Витька увидел. И подумал со стыдом «а я-то…»
Желтеющий к зимнему вечеру свет очертил линии, и правда, похожие на сложенные крылья. Но и на рубцы от кнута.
– Здорово! – сказал Витька, – молодец ты! А я сразу и не увидел.
– Да.
Вася достал из кармана носовой платок, свежий, видно взят был специально, в надежде. Завернул девочку и подал Витьке.
– Только ты, не потеряй, ладно?
– Ну, что ты, – Витька положил сверточек в нагрудный карман. Нащупав, вытащил часы.
– А это – тебе. Вдруг завтра не увидимся.
– Ух. С пиратом! У меня были, да я утопил, достал потом, сушил, а они не ходят все равно. И без пирата были. Спасибо.
Автобус ревел, на поворотах толкал Васю к плечу, потом откидывал обратно.
– А я тебе завтра, можно? Или когда следующий раз.
– Можно.
Снег стал желтым, так, совсем немного, солнце задремывало и тени от косточек полынных рук тянулись по равнине, цеплялись за краешки лощин, подпирали горушки. Мальчик молчал. Витька тоже, укачивался и падал в дремоту, в которой мир то сжимался, то распухал широко и приходила от тесной связи с ним, с этим миром, тоска, плоская, лилась вместе с солнечным светом, в ней было уютно и жалко всех-всех, и себя, уходящего в темноте по прибою от людей, в одиночество. А еще видел он: пока что одиночество бежит параллельно земле, но потом встанет, выпрямляясь, пойдет вверх, столбом невидимого дыма. И сам он пойдет туда же. И тоже – один.
Прямо со станции Вася ушел в другую сторону. Он будто скомкался, оделся скорлупой и Витька понял – переживает заранее и ничего хорошего от праздника не ждет.
А спрятаться в спальню не удалось. Хмурая от забот Лариса усадила его в кухне – чистить орехи и давить их в деревянной промасленной ступке таким же, блестящим от орехового жира, пестиком. Раскатывала тесто, налегая плавно на длинную скалку:
– Был барин твой, был. Сказал, завтра банкет, сюрприз и чтоб камеру обязательно. Там тебя, конечно, деликатесами накормят. Но ужин для нас праздничный – сделаем. Кто знает, как день-то сложится.
– Кто знает, – Витька отвечал рассеянно. Думал о книге. О шоколадках припомнил, ухмыльнулся. Зачем, кому купил, непонятно.
– Яйца почистишь, картошка в мундирах остывает. Банку мне откроешь с огурцами.
– Лариса, ну куда столько? Неужто – оливье?
– А как же! Мало ли – забежит кто. Дружок твой придет малясенький. И Гена меня каждый год поздравляет.
– Гена? Этот, что?
– Именно…
Дальше работали молча. Вспомнил Гену и расстроился. Нехорошо думалось о завтрашнем сюрпризе, смутно и тяжело, беспокойно. Видимо, не миновать чего с яшиными девочками. И – Маргарита. А следом, прицеплен к ней – Генка, с его лезвийным взглядом.
Отставил ступку. Глухо стукнул по столу пестик и покатился, пришлось ловить над коленями.
– Что-то устал я, Лариса.
– Картошку чистить устал? Ты и не начинал еще.
– Да не картошку.
Лариса отнесла в раскрытую духовку тряпично свисающий с рук пласт теста, поправила на противне и хлопнула дверцей. Витька вздрогнул. Марфа перестала мурчать и приоткрыла желтый глаз.
А Лариса сняла с медного крючка старый мешочек, вытащила веничек сухой травы. Наломала в заварной чайничек. Под струей кипятка рванулся из чайничка запах летней степи. Черное окно, не прикрытое занавеской, запотело.
– Это что за трава?
Запах кружил голову, Витька сидел, но одновременно ехал, покачиваясь в седле, и позвоночник изгибался привычно, приноравливаясь к мерному шагу крепкой лошадки. Орали сверчки, так сильно, что ор их камушками кидался в высокое небо и там пробивал дырки для звезд в черно-синем полотне, натянутом над миром. Поводья свисали, поглаживая жесткую ладонь, потому что дорога известна и Айя сама приведет его в стойбище. А ночной ветер вкусом, как греческое вино из лучшего черного винограда. Шепчет в ухо, она там, заждалась. Но подождет, – женщина!
