– Ты пообещал, да?
– Да!
– Кофе тогда возьми мне, тут у них кофе вкусный. Дешевый хотя.
– Возьму, мужик.
– Что кричишь? Сиди тихо, доешь лепешку. Чай попей. Что?
И, в ответ на нечленораздельное клокотание, махнул узкой кистью пианиста:
– Нету водки. Не продаем. Знаешь ведь. Выпил свою – сиди тихо, не мешай людям.
Изгибаясь, обходил столики, попадая в дымные косые столбы света из окон. Поставил перед Витькой и Васей тарелки с чебуреками. За кофе Вася сходил сам, а Витька тем временем быстро снял с руки часы и сунул в карман куртки. Пакет с подарками положил на свободный стул и все прикасался, ощупывал твердые края книги. «Немер-трава-на-крови», всплывало в голове, когда пальцы касались пакета. И, вместо крашеных масляной краской стен, стульев на железных ногах и полукруглой стойки с вазами, вдруг – степь, холмы над морем и летняя ночь с темными в синем небе облаками.
Вася отъел серединку мягкого лопуха чебурека, там, где капал горячий мясной сок и уткнул лицо в парок над пластиковым стаканчиком.
– Вкусно?
– Да. Тут всегда у них вкусно. Меня сюда папа водил, давно уж. А потом мы с Наташей и Манькой сюда.
Вздохнул и стал пить быстро, обжигаясь. Витька жевал сочный фарш, обкусывал тестяные зубчики мягкой лепешки. Пьяный в углу вскрикивал, споря сам с собой.
– Да не глотай, как баклан, все горло пожжешь.
– Да, а закроет если?
– За пять минут не закроет. Что выбрал-то?
Вася поставил стаканчик. Сложил удобнее остатки лепешки и стал запихивать в рот. Покачал головой, жуя:
– Покажу там. Не знаю я, как сказать.
Голос пьяного изменился. Окрики его оторвались от стола, стали кидаться в зал, все ближе к ним. Витька поднял голову. Так и есть. Соскучился сам, смотрит на них, щурясь, хмурит косматые брови и уже машет рукой, то ли окликая, то ли жестом выгоняя к дверям.
– Эй-ти, ах гнида! Иди, пошел отсуда! Пшел!
– Эй-эй, – от стойки предостерег продавец, крупный мужчина, черный небритыми щеками, – сиди тихо, а то Ахмет выгонит.
– Да я! – пьяный стал подниматься, отодвигая ногой скрежетнувший стул. Сорвав с рукава грязную вилку, замахал перед собой, полезла из куртки тощая шея, набухшая жилами, как петушиная лапа. Дергая головой, уставился на Витьку бледными глазами, спаленными водкой.
«Перекинь-трава сеется северным ветром, цветет на моче степных крыс. Только в год, когда норы порыты на северных склонах так, что на каждый шаг по шесть их придется, и если лета конец выдался жаркий и без светлых дождей. Рви метелки, что уже почернели, свяжи по шесть и повесь низко, не выше колена – по стенам снаружи. Приняв все дожди ноября, перекинь-трава сильна против крысьих дум, у кого бы их не было. Для того носи сухую метелку в кармане или кисете и, если нужда – не тронь, а только подумай «вот она со мной».
– Чебуек, – сказала девочка и засмеялась Ахмету.
Витька поспешно тряхнул головой, чтоб пришедшие из книги слова высыпались, забылись, не сделали ничего. Снова положил руку на книгу. И подумал уже про нее, теми же словами «вот она со мной»…
– Вить? Пойдем уже, а?
– Идем.
