– А… Хорошо не было?
– Нет. Но сейчас будет. Ты ведь не заснешь, нет?
– Не засну. Я сейчас, давай.
– Не торопись. Только темнеет, у нас куча времени еще. Давай немножко полежим.
Откуда-то плыл запах степи, не от закрытого окна, а из дома, просачиваясь через двери. Пахло летом.
– Я про нас думал, все время. Хотел, чтоб летом и ночью. Думал, вот встречу тебя и мы пойдем. Или к морю или в степь, когда совсем тепло. …Паршиво было.
– Почему?
– Ты не смотрела даже. Уезжала все время. Знаешь, я ведь в лодочный сарай одеяло отнес. Ну, если в степь пойдем, чтоб постелить. Там и лежит, в рундуке старом, под сетками.
– С москвичкой не пригодилось?
Генка дернул измазанной в крови рукой, которую держал на весу, боясь еще испачкать простынь.
– Ты знала? Ну…
– Я все знаю про тебя. Дурак ты, Генка. Все вы дураки.
– А ты умная.
– Не знаю. Может и умная. Может – дура.
Он гладил ее по твердому плечу неиспачканной рукой, трогал волосы и маленькое ухо, пробегал пальцами по спине. Комнатка – небольшая и чистая, пара фотографий в рамках, комодик, на котором ваза с веткой кермека. …Шкаф в углу. Еще стол у окна и на столе компьютер. И все. Генку беспокоило то, чего он не видел здесь – разбросанных листов с рисунками, тетрадей, разбухших от спрятанной в них нарисованной жизни. И он сказал:
– А я рассчитал яхту. Настоящую, большую, с каютой. На ней можно будет выходить с экипажем. Туристов катать. За деньги.
– Да? – интерес ее был вежливым и равнодушным.
– Но я не из-за денег. Знаешь, мне, еще когда маленьким был совсем, мать рассказывала, батя в молодости очень хотел яхту построить, сам. Но потом семья и все, бросил.
– Так ты из-за бати, что ли?
– Не-ет. Наверное, нет. Мне просто нравится. Может, этим летом построим. Представляешь?
– Кучу разрешений надо, кажется.
– Я узнавал. Если по внутреннему бассейну, можно все выправить.
– Ген, ты хотел меня спросить? Спросишь?
Он приподнялся на локте, рассматривая смутное в сумерках длинное тело. Грудь небольшая и крепкая. Когда весной расцветает старый миндаль на краю огорода, цветы точно так же смотрят с веток темными розовыми серединками.
– Потом спрошу, – голос его охрип. А воздух в комнате полнился запахом трав.
– Откуда так пахнет?
– Баб Настя заваривает траву. С собой привезла. Не нравится запах?
– А тебе?
– Нравится. Очень. И вот это, что делаешь сейчас, нравится…
– Подожди, – Генка поцеловал ее в грудь и вскочив, подхватил с пола халат. Пошел к двери, путаясь в рукавах.
– Ты куда? Туалет там, рядом с ванной.
– Ага…
В просторной кухне лился молочный свет из-под плафона с красными розами. Все вокруг в этом свете – яркое и кричащее, как мокрая картинка. И только баба Настя в сером платке на круглых плечах, пятном из другой, не пластмассовой жизни, держала за ручку ковшик на газовой плите. А на столе раскрыл полотняный рот угловатый мешочек, полный запахов степи.
Генка вошел, на ходу кивая и здороваясь, так, на всякий случай, чтоб не испугалась. Не выпуская ручки ковшика, баба Настя смотрела на него, как смотрят очень старые люди на очередной закат или поднявшийся ветер в окне.
– Можно? – спросил громко.
– А что ж, бери, бери, мальчик, – бабка, кивая головой, улыбнулась сухим невидным ртом.
И он, обалдевая от запаха, полнившего кухню, зачерпнул горстью сухих стеблей, с листочками, щекотно прилипавшими к выпачканной руке. Прижал к груди и понес. В дверях обернулся и, салютуя бабке свободной рукой, сказал, кланяясь ее кивкам:
– Спасибо, бабушка Настя.
– Иди, иди уж…
И, уже когда шел по коридору, сжимая покалывавшие руку стебли, догнал его ясный голос, толкнул в спину:
– То ж степь-трава, трава жизни.
Рита ждала, лежа на боку, положив руку под голову, а другой прикрывая живот. Генка встал над ней и сыпанул на белую простыню с темным пятном, на край подушки и на саму Риту сухих листьев и стебельков.
– Ой, Генка! Щекочется теперь! Чудной ты. И колется…
– А, ничего. Иди ко мне, у нас теперь – всегда лето…
