– Потом, – ответила Ноа на его последнюю мысль. И добавила:
– Я засну сегодня с тобой.
Заснет. Рядом. И он будет маяться, чтоб ей было удобно, рука затечет, а он забоится дышать в ее сторону, замрет, почти в отчаянии, и заснет сам, облапит и слипнется, может, даже не выходя из нее. И это счастье. Что-то случилось такое, пока сидят они на постели, но в голове его нет пока связных мыслей, а кусочки картинок, монетки слов, внезапно возникшие звуки, стихающие сами по себе и трогающие радостным ожиданием… Будто до этого шел и шел и, вроде бы, правильно шел, но через ветер. И вдруг перед носом – лестница, и теперь можно по ней выше. И оттого счастье. Что ему дана теперь не только радость преодолений, от которой падаешь и умираешь во сне, чтоб потом снова, наклонясь, ветру навстречу. А можно выше, с каждой ступенью лестницы – выше. Ближе к солнцу, теплу, и – к радости.
– Да. Да! Не уйдешь. Правда?
– Не умею врать.
– Я – рад. Очень. Ты дева моя.
– Не важничай. Иди сюда, ближе.
– Только одно, дай сказать одно. И больше не буду пока. Ноа, ты знаешь, что ты – изменилась?
Со светлого лица, широкого, сердечком сходящего к маленькому подбородку, серьезно глянули карие глаза:
– Нет, Витя. Я не изменилась.
– Да как же! Я вижу!
– Не изменилась. Я продолжаю меняться. И это больно. Не надо пока, хорошо? Про это – не надо.
Темнота стояла, широко разводя руки, сгибая локти вокруг неровного комка света и в этом комке они сидели рядом, как опутанные светлой паутиной, и книга лежала, касаясь коленей.
Книга лежала, раскрытая, неважно, на каком месте, опираясь обложками на смятые простыни.
Книга лежала, раскрытая там, где пальцы девочки-змеи тронули шершавый обрез и поддели, как разделяют надвое спелый абрикос.
Книга лежала, раскрытая и смотрела снизу на двоих черными знаками с пожелтевших страниц.
– Она о травах? Но я не встречал таких трав. Это местные? Растут здесь?
– Она не о травах. Ты увидел травы, другой увидит другое. И, вернувшись, ты найдешь вместо трав что-то еще. Она о знаниях текущих и знаниях незыблемых.
Есть знания, которые иногда теряются, перетекая из одного мира в другой. Есть люди, что идут в другие миры, разыскивая их. Для себя или для прочих. А есть знания стержневые, незыблемые. Законы, по которым живет сама жизнь. Все реальности нанизаны на них и нет мира, в котором что-то противоречит им. Если это не мир, рожденный уже мертвым. Незыблемых знаний не теряют, это все сказки, что главные знания можно потерять. Если бы мы теряли знание, как жить, то и не жили бы. Они врастают в нас, понимаешь? Сами.
– Как трава?
– Да.
– Но зачем тогда книга? Если они сами?
