– Девка-то, может и моя, слышишь? – сказал тихо, странно меняющимся голосом, зная, что спит Наташа и не услышит его слов. И потому продолжил то, что после собирался сказать, когда она выполнит все, что должна выполнить Матерь степи и моря:
– Ты думала, спас тебя тогда? А того не знаешь до сих пор, с чего бы туда ты попала, в этот подвал, а? Это я…
Замолчал, отрезав край фразы, прислушиваясь к дыханию женщины. Не надо ей слышать, но как же хотелось сказать! Чтоб знала. Не пялилась на него со своей любовью и благодарностями.
Откинулся на скрипнувшем стуле, потер лоб короткими пальцами. Опустив на грудь большую голову, задумался, уплывая в темную бездну и не видел в зеркале напротив, как, уплощаясь, меняется его профиль и мягкой резиной растягивается округлившийся рот, испуская ставшие невнятными слова. Низко, на грани слышимости, выговаривал чужой рот темные речи. О том, чтоб, зная все, продолжала любить, так, как любит сейчас, на все соглашаясь. Он согласен – сполна принять ее любовь, по-хозяйски рассматривая горячие человеческие глаза, полные страдальческого знания о том, что сделал когда-то с ней, тихой девочкой с красивыми волосами.
– Но нельзя рисковать… – голос захлебнулся в протяжном радостном вое, – неельзя… идет главное время… для этого мира, время связи времен.
В большое окно царапнул далекий звук корабельной сирены и оплывший на стуле Яша поднял голову, просыпаясь. Задышал мерно, открывая свои глаза на ставшем своим лице. Медленно встал, глядя на спящую женщину сверху. Похлопал по выставленному бедру, сказал будничным, своим уже голосом:
– А после, когда с полгодика выкормишь, скажу.
– Лады, Дмитрий Петрович, лады. Как договорились, да. Часикам к пяти вас заберу. Поместитесь, втроем-то всего, увезет моя лошадка.
Он кивал собеседнику, поднимал брови и покачивал головой, иногда усмехаясь и глядя на зеленые и оранжевые фигуры рыбаков. Белые точки чаек множились по краям суеты, ждали, когда люди отбросят ненужное. Некоторые, не выдерживая, подлетали, хватали добычу прямо из-под рук, скрипуче ругаясь в ответ на людскую ругань.
– Я вам говорю. Никто не узнает. Вы ж не первый раз со мной дело имеете. Ну, сделать удовольствие хорошему человеку тоже дело. И вот что…
– Мои гарантии. Никто никогда ничего. Но получите все, так сказать по полной программе. Мало ли в первый раз. У меня проколов не-бы-ва-ет!
– Та-акому человеку, ну, Дмитрий Петрович! Ни-ни-ни, все продумано. Десять лет вместе трудимся, а? Юбилей, можно сказать, ветераны.
В черных глазах была пустота, губы кривились в усмешке, но голос оставался бархатным. Кивая собеседнику, смотрел, как рыбаки перекидывали улов в подъехавший грузовичок и чайки, налетев на остатки в скомканных сетях, стали драться, оглашая утро визгливыми криками.
– Вот и ладненько. Я как с делами управлюсь, и заеду. Эх, Дмитрий, такая наша рыбацкая жизня, все последний денек провожают, а я крутись, белкой в колесе.
– П-падальщики чертовы, – сказал, глядя на белую круговерть. И стал набирать другой номер.
Телефон, выпавший из кармана черных джинсов, заиграл томную мелодию. Генкина рука дернулась на Ритином плече. Она заворочалась, потянулась к телефону, почти съезжая с кровати.
– Не бери, а?
– Как не брать, надо, Геночка.
Найдя его руку, прижала к своему бедру. Генка уткнулся щекой в позвоночник и услышал голос изнутри, там, где он только рождался:
– Але?
