И не отвел глаз от мгновенно упавшего в темноту лица собеседника. Мурашки шампанского бродили внутри, деловито зажигая точки хмеля. Яшины кулаки на скатери шевелились. Или это свет мигал…
– А ну, пойдем.
– Выйдем, что ли?
– Дыхнуть воздуху, – и поманил, поднимаясь, – не ссы, пошли, тут шуму много.
Проходя мимо стола провел легко по голой спине сидящей дамы, она выгнулась кошкой, подставляясь и рассмеялась хрипло. Стала подниматься, но барин нажал легонько на плечо, извиняюще развел руками, – по делу идут.
В пустом коридоре музыка бубнила, будто ей заткнули рот, но не смогли заставить молчать. Яков шел, набычившись, быстро. Замедлил шаги лишь у номера Наташи, взялся за ручку, но решая лицом – не смешивать двух дел, отпустил и двинулся дальше, сказав только:
– Снова накидалась, пьянюга.
Распахнул дверь в конце коридора и свежий ветер схватил их за горячие лица.
– Сюда иди, не дует и холодок.
Ступили на узкую веранду, прошли в темноте, посыпанной остатками света из-за плотных штор, за поворот и встали напротив моря. Витька огляделся, ожидая резких порывов ветра. Но маленький закуток, со всех сторон защищенный поворотами стенок, был тихим. Яша чиркнул зажигалкой, затянулся, будто ел сигарету, с вкусным удовольствием. Сунул пачку Витьке:
– На. Рассказывай, что я сделал плохо? Чем хуже-то? А? Назови, хоть чем?
Витька не стал курить. Положил на перильце руку с сигаретной пачкой и стал говорить, сжимая тонкий картон в такт словам, со злостью и раздражением:
– Не хуже! В том и дело! Ты сделал все, как кто-то! Ну да, как первое оно и годится. Но ты взрослый мужик! У тебя тут, блин, царство целое и голова на плечах есть. Зачем повторяешь, копируешь зачем? Телевизора насмотрелся? Ну, выдрессировал девочек, ну, банкеты, зал спортивный. Ты знаешь, сколько такого добра везде? А где твое? Личное где, ахнуть в людей, чтоб заплакали? А потом еще год в слезах просыпались, от снов!
Море шепеляво таскало песок, громко и бесконечно. Пока Яша молчал, говорило. Витька хотел говорить еще и еще, но тоже молчал, поняв, – утопит собеседника в словах, а надо бы донести. Не знал, для чего надо, но рвалось изнутри – пусть поймет.
– Свернуть бы тебе шею, сучонок, – Яша не смотрел на него, и Витьке был смутно виден его профиль – темный на темном. А голос спокойный.
– Прямо здесь свернуть и в лодке отвезти, на глубину. Или поднять на скалу и в Бешеную скинуть. До утра от тебя один фарш останется, но по тряпкам-то поймут, долазился по скалам, придурок.
Витька осторожно выпустил пачку сигарет и напряг руку в локте, ожидая удара.
– За слова? Так сам просил.
– Слова… Что ты знаешь, а? Ты бы пожил, до двадцати лет ходя до ветру в огород зимой и летом, да когда сучки приезжие тебя пальчиком манят, чтоб выебал, а потом она к профессору своему свалит и тебя забудет, как и зовут. Рыбу потаскал бы, посидел на каравах, на ветру, когда лодка ушла и сиди, хоть вой, а пока не придет, по зимнему морю не поплывешь обратно. Я сделал все по себе!
Он гулко ударил себя в крахмальную светящуюся грудь и Витька удивился, что так вот, как в кино. Было страшно, смешно и жалко смотреть. Вспомнился Карпатый с его песнями о маме, что ждет из тюрьмы. Подумал, Яша сейчас, растравив-таки себя жалостью, впадет в бешенство, потому что под импортной рубашкой сидит все тот же зверь, предсказуемый. И это было тем более страшно, что на какое-то время Витька поверил, Яша – другой. Пусть темный, но выше, хотя бы и в обратную сторону.
– Яков Иваныч, пойми. Если бы я думал, что ты, как все, я бы тебе не говорил! Я почему бешусь-то. Знаю твою силу. И ум. Да ты… ты… Эхх, – махнул рукой, отвернулся и тоже стал смотреть на море. Сердце тукало внутри – не переиграл ли? После паузы продолжил:
– Ты много сделал, да. Но это же первый шаг, понимаешь, упражнение! А ты должен теперь своего.
– Нет, ну конечно, если только для денег, то и ладно, нормальный такой «Эдем», бордель качественный, да.
Яша горлом пророкотал что-то, но Витька поднял руку, блеснул целлофан пачки в кулаке:
– Да, бордель. И все. Меня ты зачем зацепил? А? Зачем? Значит, больше хочешь, чем просто телок продавать приезжим мудилам. А кто тебе еще скажет, а? Если не я?
– Да-а-а, – протянул Яша, – такого дурня, чтоб мне перечил, еще найди. Никто, верно.
– Ну, вот…
Огонек сигареты ярчал и тускнел, море накатывалось на песок и отползало, из закутанных окон толкался праздничный шум.
– Ладно. Будем считать, понял я. И куда идти-то?
– Не знаю. Про тебя – не знаю, честно. Сам должен.
– Не научишь, значит.
– Рано мне учить. Вот увидеть и сказать – получилось или нет, умею. Прочее – думать еще надо.
Яша выбросил окурок на песок. Красный огонек становился ярче под ветром, умирая.
– Наталья напилась, кемарит. А плакала, что я без нее собрался спраздновать. Ну ниче, к часам я ее вытащу, да хоть из койки. Пошли, что ли?
