Схватился за распахнутую дверцу. Сунул руку в шкаф, переворачивая аккуратные стопки наглаженных простыней и наволочек. Вывалил на пол и затоптался по белью, заглядывая на другие полки. На простыни полетели цветные салфетки.
Держа руку у сердца, на голове змеи, осмотрелся. Подоконник с пыльной вазочкой, стол с грязными тарелками, пятнами пепла и одинокой рюмкой, осколки второй на краю.
Кинулся в спальню, осмотрел старый сервант, поочередно распахивая дверцы. Встал на колени, заглянул под кровать. И сел, комкая рукой не надетые в спешке трусы, валяющиеся среди смятых простыней. Рассмеялся, не зная, как быть. Вскочил, сидеть не мог. Кинулся в угол, где стоял полупустой рюкзак. Перевернул и стоял, глядя на пакетик с запасными батареями на полу. Держал рюкзак с раскрытой пастью пустого нутра в вытянутой руке. И, дернувшись от мысли, раскрыл молнию бокового кармана, в котором паспорт и деньги в бумажнике. Были. Но теперь вот – нету. Пусто.
Аккуратно поставив рюкзак, запнул его ногой в угол. И вернувшись в столовую, бросился на диван. Оглянулся за спину, на черное окно, с тоской. Где утро? Где утро, когда уже? И как дожить до него?
Кожа под наспех наброшенной курткой горела огнем, казалось – потрескивала электрическими зарядами от беспрерывного шевеления змеиного тулова.
Не вставая с дивана, снял и бросил на пол куртку. Приподнимаясь, стащил штаны. Вытянул руки вдоль тела и, ощущая беспрерывное трение змеиной кожи, уставился в потолок:
– Ну, давай! Иди сюда. Может, вместе придумаем, что да как…
Через десять минут лежал, откинувшись на диванный валик, держа на ладонях перед лицом продолговатую голову с темными глазами. Смотрел, как в перламутровой пасти пойманной мухой бьется раздвоенный язычок. Мельк, прошелся перед глазами, мельк – и спрятался снова. Витька дышал, приподнимая грудной клеткой тяжелые кольца змеиного тела. И где-то там, далеко-далеко, упертая пальцами в валик дивана нога докладывала – хвост, обвился, и кончик по коже – медленно, плавно, в такт дыханию.
– Ну? Что я теперь? Как мне?
– С-себя ссспросси…
– Ага. Да. Помню я твои ответы и советы.
Но возмущался не по-настоящему. Просто причитал заунывно вполголоса, прислушивался к себе, приклеивал мысли к словам, чтоб потом думались они дальше.
– Значит, пока я спал, Наташка? Ведь некому больше! Все было на месте, а потом я заснул. Эх, тетеря я…
Положил руку на голову змеи и стал гладить, водил пальцем по цветной полосе от плоского затылка к черным семечкам ноздрей. Змея покачивалась, обвисала тяжестью, когда выдыхал, как выжимала последнее, делая его плоским. А потом вдруг легчала, на его вдохе. Витька прикрыл глаза. Вот так бы лежать и дышать. Вместе. Не думать. И чтоб ночь и ночь без конца.
– Ссспать… – снявшись с ладони, змея положила голову туда, где была она татуирована, – вмессте…
– Нет уж. Заспать только простуду можно, это меня бабка в детстве учила. А сейчас надо с мыслями собраться. Помоги, а?
Он пошевелился. Змея потекла по коже, прижимаясь, и Витька вспомнил Наташкины вопросы о том, змея или змей его татуировка. Толкнул ладонью плоскую голову с груди и раскрывая глаза, скосил – на гладкие черные волосы, длинные, закрывающие прямой нос и чуть выдающуюся скулу.
– Ага…
Придерживая тело девушки, стараясь не смотреть, как плывет и меняется оно, как просвечивает сквозь смуглую кожу цветной узор змеиной шкуры, приподнялся, сел, опираясь на валик спиной. Девушка лежала рядом, закинув на его живот ногу, держалась за Витьку руками. Диван узкий, отпустит и свалится, прикинул Витька и прижал девушку к себе. Ребрами ощутил ее грудь. И ниже, где начинаются ноги – горячо, влажно.
Сел резко, не отпуская горячего тела под рукой. Морщась, бросил на низ живота подушку.
– Блин, вы достали, достали! Достали!!! Я понимаю, да, мужчины, женщины, но сколько можно! Будто всё вокруг этого. Я уже к мужикам хотел, только рыбы потаскать из воды, да у костра посидеть. Так и там, Яша этот. Тошнит меня уже! Болото! Кругом одно.
– Не только болото… Ес-сть масстер ссвета, – девушка не поворачивала головы и дыхание ее щекотало Витьке бок. Рисунок на вытянутой ноге просвечивал сильнее, выступал цветным маслом и превращался в глянцевую татуировку. Змея – по всему обнаженному женскому телу.
– Григорьич, что ли? Ну, есть. Но у него свое горе, чего к нему липнуть.
Струение цвета по коже девушки прекратилось, татуировка легла тем самым рисунком, что видел Витька когда-то на стене за старым шкафом. И Ноа вздохнула, снова пощекотав его бок, потянулась и села, подобрав голую ногу под себя, уперлась другой в пол. Закинув руки к затылку, медленно скручивала черные волосы в жгут, вязала узел. И закончив, улыбнулась Витьке. Той самой улыбкой, что в парке, когда сидели в маленьком домике.
– Да. Мужчины и женщины. Нет ничего без этого, – сказала шершавым голосом старого бархата, – все через это – явно или тайно… Тебе – двигаться дальше. И выше. А чтоб лететь, ты должен знать.
– Я?
