– И ты сгрызи. Убежала твоя девка, дышать не на кого. И поспи, надо, а то загулял сильно.
Замолчал, глядя перед собой на стол. Пальцем шевелил легкие чесночные чешуины, раскладывал вокруг стакана. Витька ел. Борщ обжигал нутро, укладывался там по-хозяйски, грел и успокаивал. Уходило напряжение из рук и спины, будто выпил вместе с хозяином, размяк. Ловя ложкой розовые куски картошки, подумал, – Николай, верно, рассказывать начнет. Про Дашу свою. Ну и пусть расскажет. Витьке что, он скоро уедет и увезет с собой. Уже, наверное, надо ехать. Не получилось одиночества, робинзон затрюханный, спрятаться хотел, а попал в чужую жизнь. Насквозь больную, как всегда и везде. Так что, пусть говорит, пусть. Завтра Витька пойдет в деревню, сядет в автобус, и в райцентре возьмет билет. И уедет, куда-нибудь, да хоть на пролив, посмотреть, где детство.
– …И ее увези.
– Что?
– Наташку, говорю, увези отсюда. Пропадет она здесь. А к тебе вон прилипла.
– Николай Григорьич… Так я же. Не знаю я… я ведь сам…
– Понятно, понятно, – Николай закивал, запустил руку в волосы, забрал со лба,– я же так. Дай, думаю, скажу. Вдруг. Ну, нет, так нет. И суда нет. Только ты пойми, парень, второго маяка нету ей. И меня ей не будет. А будет ей, дуре, только Яша-бригадир. Слабая она. А у нее дочка. Хорошая девочка, лепит хорошо из пластилина. Воспитательница хвалит. Мать у Наташки дура. Так хоть эта, думал, пусть вырастет…
Из-за плеча его сверчок завел свою шепотную песенку. Хозяйничал тихонько в темном углу, притворялся, что – лето. А борщ – кончился.
– Смотри-ка, певун не спит еще! Зима теплая, неровная. За воротами ежевика, веришь, опять зацвела. Листьев почти нет, а цвет выбила, – редкий, но есть. Плохая зима, беспокойная. Да тут других и не бывает. Еще положить? Или картошки? С мясом?
– Спасибо, наелся я. Вкусно…
Помолчали, слушая сверчка. Витька неловко ждал, но, поняв, что рассказывать Николай не будет, засобирался:
– Пойду я. Наверное. А вы, если что вдруг.
– Да, конечно. Дашенька до утра проспит. Ты уж завтрак не жди, чай там сделай, кофе. Вот возьми булок, а хочешь, картошки… Или утром придешь. Я на маяке буду, так ты сам.
– Конечно. Приду утром. Вы ложитесь, Николай Григорьич.
– Мне еще наверх. Журнал потом заполнить. Лягу, да.
Витька прошел мимо открытой в комнату двери, глянул на макушку, видневшуюся из-под атласного синего одеяла. Открыл дверь во двор и поежился от укусов ночного ветра.
– Спасибо тебе, Витек. Иди. И я скоро…
