В тупичке коридора узко приоткрытая дверь выпускала ножиком свет, отрезавший ломоть темноты. Он подошел к двери тихо, мягко ступая, думал, что сказать. И застыл. Руки потянули камеру выше, к груди, как бы защищая сердце.
На темной столешнице, с прижатой к ней щекой, разметав темные же волосы, – светлая половина лица. Вздернутая от прижатости этой губа, один глаз закрыт в темноту стола, а второй – прямо перед собой темным виноградом, не видя ничего, глядя в себя, в то, что сейчас происходит. Волосы слились с поверхностью и потому искаженный профиль виден ярко, резко, с морщинкой между бровей, с четкой линией носа и раздутыми от напряжения ноздрями. А поверх темных волос, над светом лица – клешней мужская рука, как отдельный зверь, напавший на добычу. Больше не видно, дверь отсекала остальное, но не смогла – звуки, ровное постукивание, вздохи. И заметно стало, как напрягается, сгребая волосы, клешня на темном над светлым – равномерно, рав-но-мер-но…
Витька все поднимал камеру, поднимал, закрывая ею глаз. И, когда из-за двери плеснул в коридор медвежий тяжелый рык, короткий, как раз такой длины, чтоб дернулась мужская рука на голове и смазалось по столешнице светлое лицо, – нажал кнопку затвора.
Щелкал, пока заглушало его тяжелое дыхание, стоны. И пока не увидел, как сползает с темного глаза пелена сосредоточенности на внутренней боли, и вот взгляд метнулся – к нему. Увидела…
Повернулся и пошел назад, опуская камеру. Другой рукой стягивая ворот футболки, будто придушить хотел и себя и ту узкую голову, что устроилась под самыми ключицами. А глаза у нее – почти такие же, темные, непрозрачные…
Шел все быстрее и почти миновал кабинет, желая на холодный воздух, чтоб тот покусал, как следует – за лицо, за руки и шею, пусть! Но догнал его тяжелый топот и Витька дернулся, когда локоть его схватила мокрая рука.
– Ну, студент? Заждался? Вот я, вот. Двигай в берлогу, давай, глаз похарчим фоточками.
– Эххх, парень. Что жмуришься? Все Наташку глядишь? Рассмотри хорошо. Я тогда фотографу немало отдал бабок, а не понравилось. Можешь сказать, почему?
– Могу.
– Так скажи!
Больше всего Витьке хотелось сказать, чтоб барин пошел и помыл хотя бы руки, убрал с них запах.
Он сидел, прижимая к коленям камеру, стискивал ее руками и отпускал. Молчал. Яша молчание понял. Сказал наставительно:
– Тут все мое, браток. Должны быть места у человека, где он сам по себе, такой, как есть. Это место – мое. И я в нем такой, какой хочу. А вообще, дурак ты, как посмотрю. Жизнь надо жрать большими кусками, чтоб вкусно. Она ведь непонятно, когда закончится, может завтра, а может сейчас. Что, не прав я?
– Не знаю.
– Зато я знаю, учен. Меня жизнь не жалела, била крепко, по всем местам. Тебе и в страшном сне не повидать, как била. Так что, морду-то не строй. Сперва докажи, что ты меня лучше, а потом уж.
