Витька встал, как запнулся. Стряхивая головокружение, оглянулся, убедиться, что там, на краю зрения – море, а не полуразрушенная дача в колючей проволоке. И автомобиль, не красный ли он спрятался в тени? Вскинулась в голове картинка из прошлого: Карпатый стоит, опершись задом на красный капот, заправив большие пальцы за ремень, а сбоку – Жука, мочится на траву, не прячась. Не обращая внимания, что виден девушке, сидящей в салоне. Лада…
– А что он там? Зачем? Не за ветками же!
– Не знаю.
Вася потоптался. Оглядывался, думая, морщил лоб. Неловко пожимая плечами, посмотрел снизу Витьке в лицо:
– Вить, я боюсь.
– Ну, пойдем с другой стороны. Вон еще тропинка.
– Пойдем с другой. Пусть он нас не видит, хорошо?
– Конечно. И далеко не пойдем в лес. С краю наломаем и той же дорогой – обратно. Не увидит он нас.
Солнце ушло за холм, за поселок, прокатив по улице меж домами последние теплые светы. Но темнота еще не встала стеной, медлила. И все вокруг, как на елочном шарике из детства, подернулось серебристо-серой пыльцой. Ее не сдувал зябкий вечерний бриз, она просЫпалась из безвременья на траву и небо, увела в смутную тень лощину, затуманила бока черного джипа, ложась дымкой на плошку моря, видную в далекой седловине. И только сосны стояли тёмно, топыря вниз колючие многие руки. Тыкали в серебристое небо острые верхушки. Но не доставали до неровной луны, наливавшейся бледным светом.
– Да вот здеся можно. Фонарик не включай, да? – сказал шепотом Вася.
Подсекая прихваченным с кухни ножом разлапистые ветки у самого ствола, тянули, пачкая ладони смолой. И, оторвав, запихивали в просторную сумку. Взяли пять, хотели еще, но Витька покачал головой, хватит, не жадничать. Сумка кубом стояла, белея квадратами рисунка на блестящих боках.
– Ну, обратно? – Витька взялся за ручки липкими пальцами и замер. Низкий звук проплыл под ветками, просачиваясь через длинные иглы, пришел и ухмыльнулся, будто разглядывая – поймете, что я такое?
– Что это? Зверь? Вась…
Снова пришел, низкий, медленный, налился силой и стал стихать, размываясь в темноте под ветвями, закончился вздохом. И даже дернуло под ребрами от неопределенности. Голос? Машина? Или музыка?
Витька не шевелясь, стоял, наклонившись, держался за перекрученные ручки и пытался определить. Не мог. Это бесило и пугало. Когда по руке скользнула Васькина ладонь, вздрогнул и выпрямился.
– Витя… Помнишь, я показать хотел. Вот. Наверное, щас.
– Туда?
– Тебе тоже страшно?
Посмотрел на запрокинутое к нему Васькино лицо, на плавающие в огромных зрачках маленькие луны. Отвечать не стал. Взял его за липкую руку и пошел вглубь сосен, держа в памяти направление, откуда пришел звук, представив его полосой дыма на уровне лиц.
Шли медленно, тихо, мягко ступали на ковер из осыпавшихся игл, иногда, скользя по закопанным в него шишкам, останавливались. Луна смотрела сверху на Витьку, так же, как он смотрел вниз на лицо мальчика. Пятилась, отступая, ведя.
И вывела, вдоль по неширокой полосе лесочка, к тому склону, под которым в низине – джип. Остановились за крайними соснами, не выходя на серебряный уже от лунного света просторный склон.
«Там, прямо под нами, этот чертов автомобиль. И чертов его хозяин», подумал Витька. И чуть не присел на ослабевших коленях, когда в ногу ему кто-то ткнулся, с другой стороны. С удивлением увидел большую лисицу. Села рядом, смотрит перед собой, по шерсти тускло горят лунные искры. Вася дернул его за руку:
– Пусть будет. Это наш зверь, пусть.
Витька пожал плечами. Пусть. Ну, пришла лисица, села, слушает. Наш зверь. Чего уж.
Наверное, вот так мир становится больше. И надо, как там говорила Ноа? Сломать рамки и принять. Не закрывать глаза, не притворяться, что нет его, мира. Как Васька. Он пацан еще, ему легче. У него рамок нет. Есть. Только он до них не вырос еще. А взрослые, они головой упираются…
