– Хо-о-о-э-оммммммм… – вползало в уши, вливалось вязко, и даже казалось, запах появился, запах душной смолы, без остроты, забивая нос и рот черной тиной.
– Мэ-э-рго-о-оу-унмнм…, – почти уже без воздуха, не дыша, только слыша, как колотится сердце, требуя кислорода, услышал Витька, как превратился звук в натужное, с хрипом и бульканьем «ы-ы-ы-ыг-х…» и – кончился, растворился в сумраке.
Вдохнул медленно, боясь, что вместе с воздухом вбирает то, чем насытил темноту тяжкий вой. Услышал, как тихо плачет Васька, боясь всхлипывать. Повернув голову, увидел, как прижимает уши лиса и опускает все ниже острую морду.
Выпрямился и снова стал смотреть на вершину соседнего холма. Чуть поворачивал голову, чтоб щекой коснуться головы Ноа. Она лежала мягко, казалось, безмятежно. И это, через удивление, вот уж тварь холоднокровная, нездешняя, ко всему привыкшая, придавало сил – все-таки наша, с нами.
Белое лежащее кольцом приминало траву, взблескивала под луной ночная роса. Женщина стояла прямо, лишь голова опущена, и не было ветра – пошевелить складки одежды. С другой стороны от белого кольца медленно рос черный силуэт, кряжистый, с широкими развернутыми плечами, с разведенными вниз руками и набалдашники кулаков очерчены лунным светом. А круглая голова запрокинута вверх, к луне, но не видно глаз и носа, только ровной окружностью разверстый для воя рот, – пасть. И по ней, не в два ряда полукругами, а просто щелястым кольцом сверкают белые острые выступы. По кругу, на черной лепешке лица без черт.
«Как у пиявки», подумал Витька с омерзением. И, пока не пополз из разверстого рта новый вой, обдираясь об острые зубы, успел додумать, а что же еще можно спеть такой вот дырой, только это.
Звук был древним. Казалось, настоян на здешних местах. Были в нем кости тех динозавров, что привиделись Витьке на кромке прибоя, их сгнившие шкуры и протухшие в чреве нерожденные яйца. …Был пепел пожаров за все времена, а в нем тонкие косточки степных птиц, не успевших от гнезд, и трупики заячьих детей; недоеденная степными волками лошадиная нога, половина лица всадника, которого скинули, разрубили и оставили под обильным дождем, что пришел после огня.
Звук выползал, становился толстым, мерно пульсируя, стелился, распухал и, от тяжести себя, ложился к ногам стоящего, растекаясь во все стороны черными щупальцами бывших смертей. От смерти травы, раздавленной копытами, до смерти детей в прибрежном селении, куда выбросило ладью с дикими от морского голода людьми, что съели сначала своих, и вот, на берегу нашли еще…
Глухой вой смертей был в этом звуке, смертей, отделенных от жизней и так не должно быть, потому что так не бывает, и потому слышать его было невыносимо. Витька стоял, замерев, Василий висел на его руке, дрожал и дергал, пытаясь вырваться, но Витьку держала Ноа, давая силы смотреть, а про мальчика он забыл и руку не разжимал.
На вершине невыносимости, когда уже ни теплая голова лисицы, ни прохладная кожа змеи не давали защиты, и рвалась последняя пленка перед душой и сердцем, вой смолкал, сворачиваясь кольцом. Силуэт на вершине холма становился выше и шире, как туча, что виснет над морем, держась за него черной пуповиной холодного дождя. Чтоб увидеть круглую острозубую пасть, приходилось запрокидывать голову, и делая это, Витька чувствовал, как у щеки поднимает глаза его татуировка, смотрит тоже. От спокойствия ее была надежда, что хотя бы не умрет он. Но было страшно, что может умереть не сейчас, глядя, а потом, не сумев выгнать из памяти древний вой и пухнущую радостью злобы черную тучу бывшего яшиного тела.
Вой ширился и заливал все вокруг. Рядом с фигурой в белом, на другом краю лежащего кольца плотно стояла на траве черная колышущаяся нога, перевитая толстыми жилами, как обугленными лианами, а выше нее расползалась черная туча, бесформенно плыли бывшие руки, закрывая редкие звезды, ширились плечи, занимая полнеба. Острое кольцо пасти сверкало невыносимо ярко, с чернотой снаружи и чернотой внутри щелястого круга, почти у самой луны, всего немного ниже ее бледного спокойного лика.
И на хрипящем с бульканьем выдохе, похожем на раскаты грома, захлебнувшегося в зловонном болоте, черная тень остановила рост. Тучей качалась, закрывая звезды. Плавала кольцом круглая дыра рта. Звуки ползли по ночному холодному воздуху, как черные корни, заплетая мир.
Но луна висела все так же и ни одна тень не перечеркнула светлого круга. Черные струи дыма червями вились и окружали, вытягивая острые концы, как дотрагиваясь, но отдергивались от света, втягивались обратно, сжимаясь обоженными пальцами в кулаки.
И, постояв, туча стала собираться плотнее, чернее и снова уменьшаться, казалось, просто растет вниз, внутрь себя, трамбуясь, становясь тяжелее, плотнее, чем до того.
