О, нет, не просите у меня доказательств. Так кажется мне. Если вы с этим не согласны, если вы понимаете это иначе – так тому и быть. Останемся каждый при своем мнении.
Но – Герой должен быть один. А Сыщик – Герой.
…Роман завершен. Завершен тремя этими утратами, тремя ударами: убийством фронтового друга, гибелью первой любви, исчезновением едва обретенного сына, словом – тремя символами обычной жизни. Тут кстати вспомнить эпизод из повести А. и Б. Стругацких «Стажеры»:
«– Жизнь дает человеку три радости, тезка. Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!»[231].
Первые две радости у Шарапова отняты. Осталась одна – Работа. Вернее – Миссия. Теперь Шарапов готов к тому, что он – Сыщик, то есть существо не от мира сего, вершитель судеб, безжалостно наказывающий преступников. Нет, не случайно ни в одной книге Вайнеров больше не появляется Жеглов, не случайно Говорухин не смог продолжить фильм (дело вовсе не в смерти Высоцкого): ведь волею всесильного Сергея Лапина, председателя Гостелерадио СССР, финал истории изменили, он стал другим – сентиментальным и неестественным (для жанра): Варя жива, ребенок найден, Шарапов счастлив. Фотография Вари Синичкиной с траурного стенда переместилась в продовольственный склад, чтобы подсказать Шарапову выход из смертельно опасной ситуации, спасти его. Но…
Счастливый человек, имеющий столько привязок к миру сему, не может быть Великим Сыщиком…
«Дело “пестрых”» и «Эра милосердия» волею судьбы (а возможно, по внезапному писательскому наитию, кто знает?) стали вехами, обозначившими начало и конец советского детектива, закольцевали историю жанра, стали альфой и омегой исчезнувшего жанра.
И тем самым обрели совершенно особый смысл. Если бы можно было предположить у братьев Вайнеров дар предвидения, я бы сказал, что они совершенно сознательно взяли сюжет
Для того словно, чтобы замкнуть кольцо жанра, завершить историю советского милицейского детектива, подвести под ней, под этой историей жирную черту – уже навсегда.
Новые песни придумала жизнь.
Придумает жизнь.
Новая жизнь.
Читатели, рожденные в СССР, хорошо знали, что такое «фига в кармане», что такое «читать между строк», что такое «эзопов язык».
Писатели, рожденные в СССР, так же хорошо владели всеми этими понятиями. Между читателями и писателями существовал негласный союз, неписаный договор: «Мы, писатели, не всегда все рассказываем открытым текстом, но мы верим, что вы, читатели, всё поймете правильно». Это одна из высоких договаривающихся сторон. Другая же: «Мы, читатели, не настаиваем, чтобы вы, писатели, называли вещи своими именами, мы согласны и умеем читать между строк». Фига в кармане играла, в данном случае, роль невидимой, симпатической печати, скреплявшей договор. Заговорщические взаимные подмигивания писателей и читателей напоминали нервный тик.
Долгое время мне казалось, что этот самый «эзопов язык» возник именно в СССР. Я был уверен, что расширение использования иносказаний, необходимых для того, чтобы избежать неприятностей со стороны государства, имевшего дурацкую привычку обижаться на правду обо всем, шло рука об руку с окостенением советского общества.
Нет, конечно, была в русской литературе традиция – в качестве сатиры на общество изображать вымышленные страны: Осип Сенковский отправил своего барона Брамбеуса в ученое путешествие на остров Медвежий; Вильгельм Кюхельбекер повествовал о Земле Безглавцев; Фаддей Булгарин так и вовсе отправил Митрофанушку Простакова на Луну. Но тут речь не шла о сокрытии истинного замысла, напротив: заведомо абсурдные, абстрактные страны и планеты, самая что ни на есть небывальщина – все это не прятало, а обнажало сатирический прием.
Разумеется, чаще всего использовали «эзопов язык» советские фантасты послевоенного поколения. До войны иносказания могли, во-первых, не только не помочь выходу произведения в свет, но и обрушить на автора серьезные репрессии. А во-вторых, писателей еще не выдрессировали, во всяком случае, не всех. Пильняку или Булгакову, Бабелю или Артёму Весёлому не приходило в голову, что отношение свое к современной им советской жизни следует маскировать.
Откровенность на пользу писателям, увы, не пошла.
После войны, после процесса Юлия Даниэля и Андрея Синявского, после гонений на писателей за книги (особенно – за книги, напечатанные в иностранных издательствах), ситуация изменилась окончательно.