Вторая половина книги полностью

Петр Вайль однажды заметил, что Михал Михалыч Бомзе, рассуждающий о милосердии, словно пришел не из 45-го и не из 79-го, а явно из 60-х, из эпохи, дорогой сердцу авторов. В отличие от Жеглова, говорящего иным языком. Но в том-то и дело, что и Михал Михалыч, и собеседник его Глеб Жеглов пришли в роман (и фильм) из эпохи, «дорогой сердцу авторов». Михал Михалыч Бомзе говорит о милосердии, и тут возникает ассоциация, почти цитирование, с еще одним литературным персонажем:

Михал Михалыч у Вайнеров мечтает о несбыточном – об «Эре милосердия», которая покончит с уголовщиной и прочей несправедливостью, – точно так же, как бабелевский Гедали мечтал об «Интернационале добрых людей».

В 1960-х – а по-моему, и в 1970-х тоже – несбыточные свои, в сущности, мессианские, «поповские», по словам Жеглова, мечты старый еврей облекает в слова, привычные для времени: «эра», «эпоха», милосердие». В 1920-х – 1930-х тот же, в сущности, старый еврей говорит о том же, но в словах, привычных для другого времени: «интернационал», «революция». Этот старый еврей – он же вне времени, тут Петр Вайль, безусловно, прав.

Но и говорить, дискутировать он может только и исключительно с таким же. И Жеглов – такой же, вне времени.

Потому что только человек вне времени, оказавшись в 1945 году, будет распевать, сидя за фортепьяно, песенки Александра Вертинского.

Так что оба эти персонажа – они как бы неуместны в книге (на первый взгляд). Но они есть!

Глеб Жеглов, исполняющий при юном Шарапове функции шамана, ведущего обряд инициации, кто он? Прежде всего – он человек без прошлого, человек без будущего (ни в одной книге более не упоминается). И в то же время словно бы из будущего.

Без будущего – из будущего.

Единственный наставник. Единственный настоящий учитель настоящего героя…

Но кто, скажите, мог бы стать истинным учителем любому из нас? Кто, в критический момент, может остановить тебя и сказать: «Не делай этого, парень»?

Кто же, кроме нас самих? Вспомните, сколько раз вы сами себе говорили: эх, не надо было мне это делать, зря я пошел туда, а не туда…

Жеглов, каким он смутно угадывался уже в романе и каким окончательно, вполне определенно, стал в фильме, в исполнении ярчайшего Высоцкого, – это второе, старшее «Я» Владимира Шарапова, другая его ипостась.

Жеглов и Шарапов – один и тот же герой. Вернее, две ипостаси, два лица одного и того же Героя. У Жеглова нет прошлого – он пришел из будущего, с тем, чтобы сделать, «слепить» из молодого фронтовика – из молодого себя – себя зрелого, героя, способного выполнить высокую Миссию борца со злом. Он – наставник, который обязан передать эту Миссию. А передав, сделав всё необходимое, он должен исчезнуть – потому что Герой должен быть один и в будущем. Второму в будущем места нет. Потому-то он не появляется в дальнейшем. И не сможет появиться. Прошлое Жеглова – это настоящее Шарапова. А в будущем останется только Владимир Шарапов – майор (1967, «Часы для мистера Келли»), подполковник, (1969, «Ощупью в полдень»), полковник (1972, «Гонки по вертикали»), генерал (1978, «Лекарство против страха»). Глеб Жеглов исчезнет, он даже на втором или третьем плане, даже в воспоминаниях героев книг не упоминается.

Эта «фигура умолчания», это отсутствие столь колоритного персонажа весьма многозначительны.

Такое отсутствие можно было бы опять же счесть случайным (не многовато ли столь важных случайностей для одной книги?) – ну, не планировали писатели такого героя, не фигурировал у них в произведениях Глеб Жеглов. Потому и не упоминали. А когда решили рассказать о начале сыщицкой карьеры Шарапова, придумали и Жеглова – как антипода.