«…Главным редакторам не хватает в повести борьбы – борьбы классов, борьбы за мир, борьбы идей, вообще хоть какой-нибудь борьбы. Борения инспектора Глебски с самим собой борьбой не считались... Повесть лежала в «Неве», в «Авроре», в «Строительном рабочем», повесть была переработана в сценарий и в этом виде лежала на «Ленфильме» – и везде начальство ныло по поводу аполитичности-асоциальности и просило (на редкость дружно!) ввести в повесть ну хотя бы неонацистов вместо вульгарных гангстеров. Нам очень не хотелось этого делать.
В конце концов, уже имея дело с журналом «Юность», мы все-таки сдались и с отвращением переделали гангстеров на неонацистов…
В дальнейшем, выпуская повесть в «Детгизе», мы сумели вернуть в текст гангстеров, но зато попали под яростную антиалкогольную кампанию…»[249]
Вот и ответ: поиск политической крамолы привел к тому, что издатели пропустили крамолу религиозную. А «религиозное мракобесие» в те времена тоже не приветствовалось, тем более – в форме откровенной аллюзии на исход евреев из Египта. Правда, древних евреев, но все равно – как же такое можно было пропустить?! Но вот – пропустили. Пропустили Мозеса-Моисея, умоляющего фараона Глебски: отпусти народ мой! Ну хоть Луарвика…
Не знаю, сознательно ли появилась эта аллюзия, этот намек в повести. Может быть, авторы обратили внимание на логическую цепочку: «трансляционное устройство – пророк – Мозес – Моисей – Исход – отпусти». Может, и нет. Но речь-то идет не о замысле авторов, а о тексте. А текст таков, что в какой-то момент детективное повествование (по мнению Бориса Натановича Стругацкого, неудачное, а по-моему, очень даже удачное) вдруг превращается в парафраз истории исхода сынов Израиля из Египта, да еще в таком необычном ракурсе – глазами фараона «с ожесточившимся сердцем»! А всего-то и понадобились для этого не совсем обычное имя персонажа и одна небольшая сцена.
Кстати, невольно напрашивается и еще одна аналогия. Спустя несколько лет из-под пера братьев Вайнеров выйдет книга «Эра милосердия». И в ней – руководствующийся той же моралью, что и наш инспектор Глебски, сыщик… по имени Глеб. Но это – так, к слову. Вполне случайное совпадение.
Такое же случайное, как удивительное сходство героя другой книги Стругацких, «Трудно быть богом», – Антона-Руматы Эсторского с придуманным Юлианом Семеновым штандартенфюрером Штирлицем-Исаевым из «Семнадцати мгновений весны».
Бывает, что ж.
Бывает.
Порой вообще – такое случается с этой советской фантастикой и с советской цензурой, что остается лишь в изумлении качать головой: «Как же это? Что же это? Неужели и
В повести А. и Б. Стругацких «За миллиард лет до конца света» ситуация, на первый взгляд, напоминает ситуацию знаменитого романа Ф. Кафки «Процесс»: приличный человек, старший прокурист банка Йозеф К. в одно прекрасное утро узнаёт, что арестован, что против него возбуждено дело и что его вина доказана. При этом сам он понятия не имеет, в чем провинился; судебные власти не говорят ему. Его жизнь продолжается, на первый взгляд, как обычно, поскольку арест во многом условен. Он ходит на службу, встречается с друзьями, ухаживает за женщинами. И в то же время, параллельно этой его жизни, идет странный судебный процесс. Процесс, где он – подсудимый, где решается вопрос о приговоре, где, непонятно о чем, спорят адвокат и прокурор… Финал – казнь Йозефа К., – при всей необъяснимости причин, воспринимается вполне закономерным, ибо герой в полной мере осознал себя виновным и это осознание передал нам, читателям. Не важно, в чем именно он виновен. Вернее, так: виновен в чем-то очень важном, но неизвестном.
В повести Стругацких в положении Йозефа К. оказались сразу несколько человек. Впрочем, мы не знаем: один ли господин К. оказался мишенью неведомого суда, у Кафки об этом прямо не сказано, а значит, мы вполне можем предположить, что и в «Процессе» всесильный суд занимается не одним только старшим прокуристом банка Йозефом К.; возможно даже, что его процесс, столь важный для него и столь трагично завершившийся, – всего лишь малая и даже не самая главная часть некоего большого процесса…