Император ответил, что о крови в законе ничего не сказано.
«Значит, истец вправе отрубить должнику часть тела, но не вправе проливать его кровь?» – вопросил старец, по-прежнему обращаясь к императору. Поняв, к чему ведет защитник, император расхохотался.
«Армилус! – сказал он. – Ты слышал? Так вот, можешь взять своего должника и вести его на рыночную площадь. Там ты вправе отрубить ему любую часть тела… – Тут он замолчал. Армилус нерешительно двинулся было к Шаулу. Но следующие слова императора остановили его. Император повысил голос: – ...но если при этом ты прольешь хоть каплю крови должника, ты будешь обвинен в убийстве!»
«Но я не могу это сделать!» – вскричал ростовщик в отчаянии.
«В таком случае ты проиграл. Твой иск отклонен».
Сенаторы начали громко славить императора, и в суете, поднявшейся в судебной палате, никто не заметил исчезновения старца.
Ошеломленный Шаул бен-Шмуэль не мог поверить в свое избавление, пока к нему не подошла Рахель. Они поспешили уйти домой – ведь все знают, что настроение властителей переменчиво.
Дома Шаул сказал жене:
«Жаль, что мудрец из Явне так торопился. Я не смог его отблагодарить. Ведь он совершил настоящее чудо. Когда сегодня утром меня привели в императорский суд, я уже не надеялся, что вечером вернусь домой».
«Ты и не вернулся бы, – ответила ему жена, – если бы я не научилась чему-то в доме отца моего. Ибо не из Явне пришла тебе помощь, а из твоего собственного дома».
С этими словами Рахель раскрыла полотняный мешок, который несла на плече, и вынула из него дорожный плащ мудреца, его шапку и сделанную из конского волоса искусственную бороду. Показав все это мужу, она объяснила ему, что защищала его в суде, переодевшись в мудрого старца.
Шаул заключил жену в объятья. Он не мог поверить тому, что мудрые слова в суде, спасшие его от мучительной смерти, произнесли вовсе не уста старца из собрания мудрецов Явне, а уста его Рахели.
С той поры Шаул больше не запрещал жене ежедневно изучать Закон в доме ее отца Йосефа бен-Моше».
Утверждение «Советский Союз был литературоцентричной страной» давно стало общим местом. Но от того не утратило точности. И дело не только в том, что за литературу ссылали, сажали, а бывало, что и расстреливали. Литература, литературная фантазия в стране обретала новое существование, уходила в реальную жизнь – порой в весьма неожиданных формах.
Вот, например, в Англии конца XIX века самый известный в истории серийный убийца появился поначалу в реальной жизни, убив с 1888 по 1891 год одиннадцать проституток в лондонском районе Уайтчепел. Позже его назвали «Джек Потрошитель». Лишь после этого он начал свое литературное существование, не окончившееся по сегодняшний день. И первым книжным отражением уайтчепелского убийцы стал в 1897 году, когда еще свежа была память о тех кровавых событиях, герой фантастический – изысканный кровосос граф Дракула. Несмотря на то, что в романе он получил имя и частично даже биографию реального человека – валашского господаря XV века Влада Цепеша, имевшего фамильное имя «Дракула», – все-таки на идею романа о вампире Брама Стокера натолкнула именно история Джека Потрошителя[33].
Из реальной жизни пришел в литературу Дон-Жуан – севильский соблазнитель дон Хуан Тенорио. Из реальности пришел доктор Фауст – Иоанн-Генрих Фауст из Вюртемберга. Из реальности пришел создатель Голема – пражский раввин Иегуда-Лёв бен-Бецалель.
Я не случайно перечислил несколько (их можно назвать гораздо больше) литературных героев
Ничего в этом удивительного нет. Сказано же – литература отражает жизнь (еще одно общее место). Да и как, скажите на милость, могло случиться иначе? Представьте себе ситуацию: после того как, скажем, Тирсо де Молина описал бы адскую статую каменного гостя, явившуюся за распутником, вдруг и в реальности появляется ожившая статуя… Абсурд, верно?
Да, но только не в СССР. Парадокс, возможно, объяснимый именно советской литературоцентричностью, заключается в том, что первый (и самый знаменитый) советский серийный убийца Ионесян по прозвищу «Мосгаз» сначала появился в литературе. Мало того: не в реалистической, а в самой что ни на есть фантастической (вернее, сказочной) повести. И природу он имел вполне фантастическую. А прозвище – прозвище этот персонаж носил почти такое же, какое носил реальный убийца: