Вторая половина книги полностью

«…А наши кричат: Янкель! Скажи, ты же умеешь! Скажи!

А запорожцы уже кого-то побили, а с кого-то и одежду сорвали, а в кого-то уже и пистоль тычут. Вытолкнули меня вперед наши, но меня страх большой охватил. И понес я околесицу, что, мол, все, сказанное лжецами с парома, – правда, но что все это не про нас, а про польских евреев, к которым мы-де не имеем отношения. Что есть, то есть – польские евреи, у них и язык-то другой, как они его называют, тайч, идиш-тайч, немецко-жидовский, да и живут они по-другому. Но и надо ж было мне назвать запорожцев братьями! Я-то ведь только и хотел сказать, что говорим мы на одном языке с ними, да куда там… Слово «братья» из уст подлого еврея запалило толпу…»

…И кинулся я ему в ноги, Тарасу, брату Дорошеву. Стоял он тогда на берегу, и сыны его рядом стояли. Смотрел со спокойным, даже веселым лицом, как разгоряченные еврейскою горилкою и козацкими лживыми словами запорожцы метали избитых и покалеченных евреев в волны. И не всякий из тех волн вернулся. Были и мученики, которых поглотила река навечно, да будет благословенна память о мучениках.

Но, правду сказать, сам он, Тарас тот, рук своих не марал и сынов от того удержал – хотя по лицам их видно было, что и они не прочь были развлечься этой веселой забавой – бить жидов.

И понял я в тот момент, с ужасом – но и невольным смертным восхищением его хитростью звериной, – что это же он всё и устроил! Это же он подбивал запорожцев пойти в поход и тем нарушить мирные договоры! Так что кровавые небылицы про евреев придумал он, чтобы случился поход, набег кровавый, чтобы повести в него сыновей своих, за славою и добычей.

Но самое страшное, от чего я тот же миг едва не лишился чувств, понял я это, уже бросившись к нему в ноги за спасением.

И по лицу моему он увидел, что я понял всё – и что именно я понял. Ах, как я боялся! Ведь и меня могли бы убить – так вот просто, походя, даже не думая обо мне, как о человеке. И жена моя Златка, которую я, по счастью, не взял сюда, на Сечь, осталась бы вдовою. Да не просто вдовою – агуной[196], «соломенной вдовой». Только и смог я тут пролепетать, что, дескать, знал брата его.

И, услыхав про Дороша, Тарас вдруг усмехнулся мне хитро, даже подмигнул и велел лезть под его телегу. Остальных запорожцы побили – хорошо, если не до смерти. Но таких счастливцев немного было.

Так стал я фактором у этого страшного человека, так заменил он мне умершего Дороша».