«…И услыхал я, прячась в кустах и напрягая слух свой, как говорит он своему старшему сыну, Остапу:
И не было сказано им: «Авшалом! Сын мой, сын мой, Авшалом!» И не разодрал он на себе одежду. Которая, впрочем, и без того была разодрана в нескольких местах и обильно забрызгана кровью, чужой и своей. Нет, ничего этого не сделал он, этот могучий воин, словно не сына убил, а просто врага. Или даже не врага, а случайную жертву разбойного нападения, каких в его жизни много было. Только не успел снять с убитого дорогие доспехи – бросить пришлось…
Но ожидал ли я от него слов, сказанных царем Давидом над телом убитого сына? Ах, не знаю, слишком многого вы хотите от бедного польского еврея, господин и учитель мой… Может, и ждал, а может, и нет. Ведь иной раз казался он мне совсем человеком, почти таким же жидом, как и я сам. А иной раз – чистым зверем, кровожадным чудовищем, бессердечным варваром, в котором ни души, ни разума нет вовсе, а есть лишь хитрость звериная да чутье особое, тонкое, чутье к крови. Зверь, конечно, своего детеныша не тронет, но ведь это пока детеныш его мал, а зверь не голоден. А как вырастет или окажется без добычи – так и не хуже, чем такой вот Тарас, готов бывшего своего детеныша разорвать и сожрать даже, коли обуяет его жажда крови, или встанет тот детеныш на его пути, или ухватится за ту же добычу.
Все это я подумал после. А тогда сидел я в кустах, ни жив, ни мертв от страха, сжимал свой кошель с цехинами, будь они прокляты, и молил Бога нашего, чтобы не заметил меня обезумевший от ярости полковник казачий. Ежели сына родного убил, так уж бедного жида просто растоптал бы конем, не задумываясь. Или снес бы саблею своею жидовскую башку, да еще посмеялся бы.
К счастью, не увидел он меня, а я не вышел из своего убежища, не успел сотворить этакую глупость – ни тогда, когда Тарас разговаривал со своим старшим сыном, ни после, когда наскакали на него гусары дубновского полка, с их перьями и пиками, в сверкающих панцирях.
И словно бы небеса послали наказание старому Бульбе – страшное наказание для отца. Едва-едва замарал он руки свои кровью одного сына, – как тотчас потерял и второго, которым гордился и которого (подметил я это) считал истинным своим наследником и продолжателем. А следом и он сам рухнул на землю от удара польской сабли…»
И вновь лакуна – о путешествии в Варшаву, с Тарасом, переодевшимся в польского графа, а после – о пленении и страшной смерти Тараса Бульбы. Вот оно – окончание страшной истории: