Эти игры разума больше не работают. То, что я исключила его имя из словарного запаса,
Маркус Флюти.
Вот тогда-то я и увидела Маркуса Флюти.
Вот, я написала это. И сказала.
МАРКУС ФЛЮТИ! МАРКУС ФЛЮТИ! МАРКУС ФЛЮТИ!
Боже, как здорово! Но еще лучше я себя чувствую, когда смотрю на него. Когда я его увидела, я вдохнула в грудь столько воздуха, что все остальные на стадионе могли просто задохнуться.
— О, Джесс, — сказала Бриджит. — Нет.
О, Джесс. Да.
— Нет, — тихо, но твердо повторила она.
Да.
— Только не снова Маркус Флюти, — сказала Бриджит.
Да. Маркус Флюти. Снова. Исноваисноваисноваисноваисноваиснова.
Теперь он был не в форме, состоящей из рубашки и галстука, в простой белой футболке с коротким рукавом, на груди которой было что-то написано, чего я не могла разглядеть. Солнце придало его рыжеватым волосам оттенок новой медной монетки. Его короткая стрижка отросла и теперь волосы стояли торчком. О-о-ох. Петушок-золотой-гребешок…
Нет.
Нет, Петушок-золотой-гребешок.
— Что же в нем такого, что ты, типа, готова описаться при виде его?
Хотела бы я знать. Что-то большее, чем наши ночные разговоры обо всем и ни о чем, которые были единственным (помимо бега) средством, помогавшим мне успокоиться и хоть как-то поспать ночью. И что-то большее, чем то, как он все усложнял, но при этом помогал увидеть проблему очень ясно, как бы новыми глазами. И нечто больше, чем просто тот факт, что он единственный парень, с которым я почти что занималась любовью.
Наверное, так происходит потому, что я понимаю: мы никогда не будем вместе.
— Хочу напомнить тебе, что ты его, типа, ненавидишь.
Я типа ненавижу его. Я типа люблю его. Я люблю его. Я его ненавижу.
— Я ненавижу его.
Бриджит вздохнула:
— Да.
Бриджит единственная во всей школе знает, насколько далеко мы зашли с Маркусом Флюти, что я чуть не позволила ему лишить себя девственности в прошлый новогодний вечер. Она единственная знает, почему я отказалась от близости с ним: тогда он набрался смелости и рассказал мне правду. Мол, все началось с игры — сможет ли хулиган и бывший наркоман уложить в постель главную Умницу класса, а закончилось влюбленностью с его стороны. И Бриджит, только она, знает, как я мучила себя каждый день после того. Господи, да как я вообще могла допустить мысль о том, чтобы переспать с Маркусом, когда он вместе с братом Хоуп принимал наркотики, и, казалось, совершенно не был расстроен смертью Хиза из-за передозировки? Бриджит. Она единственная знает об уничтоженном дневнике, который я вела в ту болезненную, безумную вторую половину моего одиннадцатого класса, в котором я описывала свои психически неуравновешенные переживания, связанные с Маркусом (и много с чем другим). Она единственная знает, что, несмотря на чувство вины и на то, что я устала быть игрушкой в чужих руках,
Я заставила ее дать обещание никому не рассказывать об этом, и я уверена, что она сдержит слово. Недостаток внутренней глубины восполняется у Бриджит кристальной честностью. Она никогда не лжет. Уже одно это качество делает ее моим ближайшим союзником в Пайнвилльской школе, что, на самом деле, не так уж много и значит, поскольку выбор у меня невелик.
— Смотри, что я придумала, — вдруг сказала Бриджит чрезвычайно бодрым тоном. — Если бы всех людей на свете разделили на две половины: толстую и худую, то куда нужно было бы отнести Сару?
Да, это будет очень длинный год.
Маркус Флюти.
Аааааахххххххх. Я снова это сказала.
Ку-ка-ре-куууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу.
Благодаря моему новому, «улучшенному» расписанию (по которому у меня теперь на одну физкультуру меньше и на один урок самостоятельной подготовки больше), единственное занятие, которое хоть как-то напоминает нормальную учебу, — это английский со Старой Девой. (Черт. Я имею в виду, с мисс Хэвиленд. Поскольку я уже вступила на тот путь, который приведет меня к тому, что я умру девственницей, то я обещаю больше не смеяться над «синими чулками».) Костяк нашей группы остался нетронутым, но к нам присоединили как минимум двенадцать других учеников, которым здесь было нечего делать. На самом деле, это нам не следовало вмешиваться в
