Когда девчонки укутались и прижались друг к дружке, уже совершенно спокойная Татьяна всё подробно изложила. Майя слушала и не верила своим ушам. Представить, что можно оказаться в мире, где всё возможно и всё по-настоящему, она никак не могла. И постепенно, чем дольше говорила Таня, тем больше непонимания было у подруги. А потом оно перешло в неприятие. Майя отстранялась. Как-то в одночасье, почувствовав себя совершенно чужой, глупой и никому ненужной, ей захотелось встать и уйти. И это желание сразу вызвало истерику. Слёзы градом катились, рыдания душили, она свернулась калачиком и скулила как зверёк. Татьяна в ужасе, не понимая, что с подругой, страшно переполошилась. Вместе с отцом они долго не могли её успокоить и тем более узнать причину слёз. В конце концов Егор Иванович взял на руки этот рыдающий комок и полночи укачивал на кухне.
Утром Майя страшно стеснялась своих распухших глаз. А Таня была совершенно растеряна, и не знала, как дальше общаться. Взаимная неловкость длилась до обеда, и продлилась бы дольше, если бы Таня не взялась за дело с совершенно неожиданной стороны.
- Майя, я считаю, что тебе необходимо побывать в пси-сети.
- Зачем? - Майя настолько растерялась от такого предложения, что позабыла про неловкость.
- А затем, что это настолько нереально и в тоже время до ужаса реально, - Таня наткнулась на удивленное непонимание, сообразила, что сморозила нелепость и попыталась объяснить, - Ты там обретаешь немыслимые способности. И всё это так же реально как в жизни.
- И какие-такие способности ты там обрела?
- Я... ходила, - Таня тут же погрустнела и отвернулась. Она ни жестом, ни голосом не выдала, что сейчас побегут слёзы. Но Майя это почувствовала настолько сильно, как будто слёзы брызнули у неё самой. Она кинулась к Тане, обняла её и тоже заплакала.
***
На следующий день Майя сообщила подруге, что собирается пойти прогуляться. Но не с псом, а пройтись по улицам в одиночестве. Татьяну такое заявление поразило. До сих пор подруга, боявшаяся собственной тени, не делала ни шагу из двора. А тут резко захотела куда-то пойти. Таня пожала плечами, давая понять, что Майя вольна идти, куда ей заблагорассудится. Майя кивнула и стала одеваться. На Танин взгляд, слишком быстро. Девочка стояла в прихожей и в спешке далеко не сразу смогла застегнуть молнию на куртке. Затем решительно хлопнула дверью и быстро сбежала с лестницы. И только когда её уже не было видно из окна до Тани дошло, что подруга очень сильно нервничала и волновалась. Мигом тревога всполошила сердце. Она набрала отца. Егор Иванович выслушал дочь. И строго приказал не паниковать попусту.
Но тревоги были напрасны. Не прошло и часа, как Майя вернулась. С огромной коробкой. Но не это интересовало Таню, и даже не содержимое коробки. Она очень хотела знать, почему у Майи такое странное выражение лица. Радостное и в тоже время умиротворённо спокойное. А Майя тем временем занесла коробку в комнату, водрузила на стол, устало плюхнулась на диван и сказала:
- Это тебе. Подарок. От меня, - голос у Майи был какой-то непривычно усталый. Тане на миг почудилось, что подруга выдохнет и скажет что-то вроде: “Ну, вот я и ухожу”.
- А что это? - Таня от непонимания начала опять волноваться.
- Открой. Да не бойся ты! Это для тебя! Понимаешь? Только для тебя! Ты теперь сможешь ходить!
Таня совершенно сбитая с толку, боялась прикоснуться к коробке. И совершенно себя не контролировала. Удивлённые глаза, хлопающие ресницы и открытый рот так развеселил Майю, что она вскочила, неожиданно громко засмеялась и запрыгала по комнате. Таня растерянно смотрела на неё и не сознавала, что они обе выглядят в точности как вчера, только поменялись ролями.
В коробке лежал гладкий, совершенно черный шлем. Единственное, за что цеплялся глаз - маленький серебряный значок. Буква греческого алфавита “Пси”.
***
Отец Тани долго слушал рассказ Майи. Слушал, и не мог понять, как ему поступить. С детства приученный в первую очередь блюсти порядок и справедливость, он обязан был Майю арестовать. Тем более, что девочка, по показаниям подельников, давно в розыске. Но ведь... И вот после этого самого “но ведь” в голове Егора Ивановича начинался форменный бунт мыслей. Впервые в жизни понятия “справедливость” и “закон” стали для него антагонистами. И это беспокоило сильнее, чем перспективы оказаться пособником сбежавшей, пусть и малолетней, но преступницы. Понимание, что жизнь не так устроена, как он привык думать, давило всё сильнее. И с этим он ничего поделать не мог.
