Сандрина думает: «Нет-нет, только не это!» Она, эта женщина, не понимает, что делает, Матиас здесь не командует, не он решает. Она не понимает, какой вред наносит ребенку. У его отца очень четкие представления о том, что дозволено решать ребенку: ничего. Все, кто живет в его доме, живут по его правилам, а эта психотерапевт, которая вмешивается и несет черт-те что, ставит Матиаса в безвыходное положение, потому что ответа на такой вопрос нет. Если он скажет, что хочет поехать к бабушке и дедушке, отец будет недоволен, а если скажет, что хочет остаться дома… Да нет, он не хочет оставаться здесь… как пить дать. Он хочет уйти со своей мамой, это же очевидно.
Сандрина не знает, как быть, а психотерапевт, сидя в кресле, улыбается, словно она гордится собой. Как же, как же ей в голову пришла замечательная идея. Дура, и ты тоже, ты тоже, сука, хочешь взорвать наш мир.
Сидя на коленях у отца, Матиас смотрит на Сандрину, и она, одна-единственная, понимает, что означает его взгляд. И говорит:
– Только на эту ночь, да? И привезите его обратно завтра утром, хорошо?
Она отрывает взгляд от Матиаса и смотрит на его отца. Это ошибка, она понимает, что ошиблась, что не должна была открывать рот.
Матиас говорит «да!», как угорь выскальзывает из отцовских лап и спрыгивает на пол. Сандрина думает, что он целиком прилепится к своей матери, но нет, он бежит к ней, Сандрине, и бросается ей на шею. Она не привыкла к таким порывам со стороны ребенка и даже не успевает обнять его в ответ.
– Спасибо! – кричит он и быстро бежит на второй этаж собирать вещи. В этот раз он не нуждается в подсказках.
Ступенька скрипит, ребенок исчезает за дверью своей комнаты, и психотерапевт говорит: «Прекрасно»; полицейская говорит: «Неплохое решение, господин Ланглуа»; а ее коллега добавляет: «Все признаки и случаи проявления доброй воли будут учтены в суде».
Ее муж в полном недоумении оборачивается к нему:
– В каком еще суде?
Полицейская с сияющим видом сообщает:
– О, мы посмотрим, как пойдут дела, но наверняка придется договариваться об опеке. Видите ли, родительские права есть не только у вас, но и у матери тоже. Госпожа Маркес, как и вы, имеет право видеть Матиаса.
Он говорит:
– Яне понимаю, на что тут может претендовать моя теща. – И говорит так, как будто Анн-Мари тут нет.
Полицейская тоном человека, чей день удался на славу, выплескивает новую порцию яда:
– Под госпожой Маркес я имею в виду не присутствующую здесь бабушку Матиаса, а Каролину.
Как, недоумевает Сандрина, разве Каролина – не Каролина Ланглуа? И опять возникает вопрос о статусе Каролины, пропавшей жены, предположительно погибшей, но нет, живой. Выходит, если ты воскресла из мертвых, то берешь себе девичью фамилию, так, что ли?
По гневной вене, которая вспухла и забилась у него на виске, видно, что он понял: Каролина – мать Матиаса; даже если она не узнала сына, все равно это признанный факт. И в любом случае придется оформлять развод, а при разводе всегда один теряет – другой приобретает, один выигрывает – другой проигрывает.
Вена колотится, как очумелая, и Сандрина знает, каких безумных усилий ему стоит ровным тоном ответить:
– Я понимаю, что вы хотите сказать, но думаю, мы с Каролиной сможем урегулировать все и прийти к договоренности, как только ее состояние стабилизируется. А пока, полагаю, нежелательно доверять моего сына женщине, которая сама себя не помнит. Не так ли? А, Каролина?
Каролина вздрагивает, как человек, которого резко разбудили. С тех пор, как она вернулась, он впервые обратился к ней напрямую и посмотрел в глаза. Или нет? Он называл ее раньше по имени? Сандрина никак не может вспомнить, но, кажется, не называл. Каролина – как немая, сегодня почти никто не слышал ее голоса; это можно понять – ей трудно разговаривать с бывшим мужем и Сандриной. Так может, она прекрасно помнит о паспортах и своих махинациях? Что она задумала, что означают эти ее змеиные повадки, это ее хладнокровие?
– Так ведь, Каролина? – Он повышает голос; звучит, будто он обращается к полоумной, и Каролина отвечает в точности, как Матиас, и эта точность настораживает.
Она говорит:
– Да, конечно. – И в ее ровной интонации ничего не чувствуется, ни капли неудовольствия или принуждения.
На лестнице слышится топот – малыш, он готов. Полицейская говорит:
– Отлично, они привезут его завтра. В котором часу? В три часа дня?
