Три часа дня – это далеко не утро, эта сучка злоупотребляет терпением отца Матиаса, не знает меры, ведет себя, как хозяйка. Сандрину тошнит, она просит ее простить и бежит наверх, в туалет, думая только о том, чтобы удержаться от рвоты. Быстро заскакивает в ванную комнату, и ее выворачивает в раковину. Открывает кран, чтобы вода заглушила звуки. Она немного забрызгала пол, коврик и блузку, но ничего страшного. Выдавливает в рот каплю зубной пасты, надевает другую блузку – к счастью, у нее есть похожая и того же цвета, может, никто и не заметит разницы, – бросает коврик в бак для грязного белья, проходится губкой по полу и раковине, торопится и, когда промывает губку, слышит, как хлопает входная дверь. И тут же обливается холодным потом, ждет, что ее снова вырвет, но нет, позывы прошли.
Она подходит к окну спальни: там, на аллее, Каролина, ее родители, Матиас, полицейские и психотерапевт. Все уходят, и она остается с ним один на один.
Сандрина думает, что он ее позовет, но снизу не доносится ни звука. Она оглядывается, ищет глазами что-то, сама не зная что. Снова смотрит в окно, видит, как Каролина сажает Матиаса в детское кресло, как ее родители кладут рюкзак в багажник, пожимают руки полицейским. Они отъезжают. Полицейские разговаривают с психотерапевтом, которая уже сидит за рулем своего автомобиля, потом она тоже уезжает, а следом за ней и полицейские. Шум моторов постепенно стихает.
Как только установилась полная тишина, Сандрина слышит, как он идет. Нет, не идет – бежит. Ступеньки стонут под его ногами, сейчас он будет здесь, и ее охватывает дрожь. Она боится того, что сейчас будет, боится, зная, что совершила ошибку, отпустив Матиаса, боится того, что он сделает. У нее есть несколько секунд, чтобы найти хоть какой-нибудь выход, но в голове пусто – какая-то пылающая пустота, и когда он врывается в спальню с перекошенным от бешенства лицом, она не шевелится. Ему до нее всего три шага, и все, на что она способна, это считать, считать шаги, отделяющие ее от гибели: один, два, три – вот он, уже перед ней.
Он разевает пасть и орет:
– ДА КТО ТЫ ТАКАЯ? СУКА! ТЫ ЗА КОГО СЕБЯ ПРИНИМАЕШЬ? ЭТО МОЙ ДОМ, СЛЫШИШЬ, МОЙ, А ТЫ ДОЛЖНА ДЕРЖАТЬ СВОЙ ГРЯЗНЫЙ РОТ НА ЗАМКЕ!
Хватает ее за шею, и в жесте этом нет ни тени нежности.
С душераздирающей ясностью Сандрина сознает, что в нем никогда ее и не было, никогда, и этот жест означает не «я люблю тебя», а «ты моя».
Он сдавливает сильнее, и она начинает задыхаться, ей больно, но это не главное, она думает не о боли, а о воздухе – о воздухе, которого больше нет.
Он орет:
– С ЧЕГО ЭТО ТЫ ВЗЯЛАСЬ РЕШАТЬ, ГОВОРИТЬ ЗА МЕНЯ? ТЫ НИКТО, СЛЫШИШЬ, НИКТО. ТЫ ВСЕГО-НАВСЕГО ТОЛСТАЯ СУЧКА! ТВОЕ ДЕЛО ЗАТКНУТЬСЯ, ПОНЯЛА? ЗАТКНУТЬСЯ! ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СКАЗАЛА, СУКА, БЛЯДЬ? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СКАЗАЛА?
Сандрина ничего не понимает, это ведь абсурд. Раньше он требовал объяснить, почему задержалась, почему ужин не готов, почему не присылала сообщения, но никогда, никогда не доходил до такой ярости, и она не знает, что сделать, что сказать, чего он хочет: чтобы она ответила или чтобы молчала? Что ей сделать, чтобы это прекратить? И в конце концов она шипит:
– По… помо…
Он слегка ослабляет хватку, и она шепчет:
– Помочь! Я хотела тебе помочь! Просто помочь! – Он еще немного разжимает пальцы, Сандрина прислоняется к стене и повторяет: – Я хотела тебе помочь, я… просто помочь. Они ведь потом заговорили о суде, об опеке, я просто хотела выручить тебя, они же сказали, что если ты… если мы не сделаем ничего для примирения, никаких шагов навстречу… я хотела тебе помочь.
Она сползает вниз по стене, у нее отнялись ноги, от ужаса она даже не плачет. Прижимает колени к груди – надо защитить живот, крошку. При мысли о крошке слезы наконец брызгают из ее глаз, из горла вырываются рыдания, и он, увидев, что она плачет, что ей очень горько, приседает, просит прощения, обнимает, целует, чуть ли не пьет ее слезы, и его поцелуи делаются солеными.
– Все, все, не плачь, – говорит ее муж. – Это они, эти две стервы. Эта сучка из полиции чуть ли не угрожала мне в моем собственном доме. Не плачь, я не хотел, сам не знаю, как вышел из себя. Но посуди сама, ты сделала это без спроса, я слышу и думаю: она с ними заодно. Но я не хотел, ну посмотри на меня… Все, все, не плачь, все будет хорошо, я люблю тебя… Я не хотел… Не делай так больше, никогда не делай. Ладно, я буду держать себя в руках, обещаю, но и ты обещай, что никогда не будешь так делать. Обещай – никогда, и все будет хорошо, я люблю тебя. – Он помогает ей подняться, говорит: – Ну же, мы остались вдвоем, давай воспользуемся этим, ладно? Пошли в сад, пошли, пошли в сад.
Внизу стол заставлен чашками и блюдцами, тарелка из-под печенья вся в крошках.
Он говорит:
– Давай я сам этим займусь?
Поправляет ей растрепавшиеся волосы, убирает прядку за ухо, а Сандрина задается вопросом: это напряжение между лопатками, этот пылающий кол – он теперь там навсегда?
Муж надевает ей на нос солнечные очки и говорит:
– Давай, ты справилась с приемом, я сам тут уберусь, ты заслужила отдых… Нет, погоди-ка…
