Иногда Сандрину посещают скверные, низкие мысли. Ей кажется, что Маркесы добры к ней, потому что она помогает Каролине, это услуга за услугу. А он не ищет ее, потому что она ему безразлична, он никогда ее не любил. От последней мысли отделаться трудно, особенно под влюбленным взглядом милой дворняжки, особенно в уюте маленькой квартирки Маркесов. Потому что здесь она все больше и больше убеждается в том, что любовь – это совсем другое, не то, что давал ей мужчина, который умеет плакать. Когда в комнату входит Матиас или Анн-Мари гладит ее по спине, Сандрина говорит себе, что вот это и есть настоящее. Почти незаметное, но настоящее. Маркесы любят прикосновения – легкие, естественные. Они гладят малыша по голове, когда он делает уроки, кладут руку ему на плечо, ласково пожимают запястье; они смеются, натыкаясь друг на друга на кухне. К Сандрине они тоже прикасаются, и иногда ей кажется, что она попала в другую страну, что ее окружают чужеземцы с неведомыми нравами и привычками.
Проходит неделя, и Сандрина возвращается на работу. Беатриса берет ее под свою опеку.
Сандрина не знает, давали ли указания ее коллегам, но никто не задает ей вопросов, с ней обращаются как обычно – как до того часа, когда ее личную жизнь вскрыли, разложили на части, препарировали. Единственное отличие состоит в том, что по пятницам, когда наступает обеденный перерыв, Беатриса, прихватив сумку, тащит Сандрину с собой в кафе, не принимая отказа. Сандрина обедает с ней и другими девушками, и ей это нравится, хотя иногда от оживленной болтовни у нее начинает побаливать голова. По утрам она сидит в своем автомобиле, пока на тротуаре не появится кто-то из их конторы, и только тогда выходит и идет к дверям. Вечером ее обязательно кто-то провожает и следит за тем, чтобы она спокойно села за руль. Она любит свою маленькую машину. Это то, что у нее осталось от ее прошлого, когда у нее еще была личная жизнь. Она хвалит себя за то, что сохранила ее. Что ушла до того, как он заставил ее отказаться от машины. Внутренний голос вернулся, и он поздравляет ее:
Через несколько дней после ее выхода на работу господина Ланглуа берут под стражу. Они с Каролиной знали, что к этому идет, и все же, когда Лиза по телефону сказала: «Завтра в шесть часов мы идем обыскивать его дом», руки обеих слегка задрожали, и они прижались друг к другу. Вечером Пикассо, который перебрался было в дальнюю комнату, к Каролине и Матиасу, улегся посреди гостиной и с беспокойством уставился на Сандрину. Она сказала: «Все хорошо, песик, все хорошо», – и в конце концов сама в это поверила. Достаточно твердо, чтобы заснуть.
Утром за Сандриной пришел коллега Лизы, чтобы проводить ее в дом Ланглуа, – она может забрать свои вещи.
Каролина предложила пойти с ней, но Сандрина отказалась. Да, ей страшно, да, ее слегка подташнивает, но Каролина вспомнила, как ее убивали в этих стенах, и Сандрина не хочет ее травмировать.
Зайти в дом оказалось непросто. Там все было перевернуто вверх дном. Люди в белых защитных комбинезонах обыскивали помещения.
Сандрина собрала свою одежду. Взяла книги с полки. Книжки со спрятанными в них банкнотами она завернула в пакет и засунула в отдельную сумку. Каролине нужно вернуть ее деньги. Мешочка с дешевыми украшениями, некоторые из которых остались от бабушки, нигде нет. Сандрина просматривает шкафчик, но не находит. Сил больше нет, ей хочется уйти как можно скорее. Да собственно, она уже все посмотрела, остается только заглянуть в гараж и поискать коробки с ее смехотворными сокровищами: фотографиями, бабушкиными письмами.
Коробок нигде нет. Полицейский вспоминает, что в выходные господин Ланглуа отвозил какие-то коробки в пункт сбора мусора. Сандрина еле сдерживает слезы. С тех пор как она живет у Маркесов, с тех пор как она, шажок за шажком, учится жить без страха, она сделалась плаксивой. Тот раскаленный стержень, который держал в напряжении ее спину, когда она находилась в плену у господина Ланглуа, который помогал ей терпеть и не сдаваться, куда-то исчез. Полицейский спрашивает у двух экспертов в белых, как у астронавтов, комбинезонах, с фотоаппаратами в руках, не переставляли ли они коробки. Нет, не переставляли.
