– Сначала они обращались со мной более-менее хорошо. Не били, даже не кричали. Дорога была очень долгой. Наверное, они что-то подсыпали мне в питьё. Поэтому я ничего не помню, всё время провела как в полусне. А после того как они дали мне поговорить с тобой, всё поменялось. Они стали грубыми и наглыми, даже несколько раз ударили. И тогда я сильно испугалась. Я поняла, что сама не представляю для них никакой ценности, а нужна им только для того, чтобы выманить тебя сюда. Я поняла, что меня они потом просто убьют, а тебя заставят делать какие-то ужасные вещи. Я видела здесь этих людей, пациентов клиники, – они иногда ведут себя как ненормальные, как зомби. И у меня пропал голос.
Они сначала думали, что я притворяюсь, стали кричать. Но пришёл главный врач, которого здесь все слушаются беспрекословно. Он им сказал: отстаньте от неё. Пусть молчит, если хочет. Собирать анализы она сможет и молча.
Вовчик, что с нами будет? Мне страшно! – Из глаз Миланы снова покатились слёзы.
– Не бойся. Главное – мы вместе.
– Но ведь мы полностью в их власти. Что мы можем сделать?
– Поживём – проверим, как говорит мой дед.
Милана, понежившись в объятиях Вовчика, казалось, немного успокоилась. И вдруг опять заплакала.
– Ну что ты? Я же говорю: всё будет хорошо. Для чего я сюда приехал? Или ты думаешь, что на другой стороне шарика глупые люди живут?
– Ты должен мне пообещать.
– Что пообещать?
– Если мы отсюда вырвемся живыми…
– Что значит – «если»? Мы обязательно отсюда вырвемся живыми!
– Пообещай мне, что, если мы отсюда вырвемся живыми, – повторила Милана, – ты поможешь мне стать обычным человеком.
– Это как? А сейчас ты кто?
– А сейчас я – полуробот. Меня сейчас можно программировать, как этих здешних зомби. Что ты молчишь?
Володя и вправду долго молчал.
– В отличие от них, – он медленно подбирал слова, – тебя сделали полуроботом, чтобы ты смогла выжить.
– Насколько я понимаю, вживляемый имплант – это такая штука, которая приживается и становится частью человека. Частью его живого организма. Так? Так. Прошло уже столько времени, что всё, что могло прижиться, уже прижилось. Я теперь хочу, чтобы эту железяку во мне нельзя было программировать. Разве не понятно?
– Понятно. Но я не знаю, можно ли разделить функции этой железяки. Как сделать так, чтобы жить было можно, а программировать – нельзя. А если нельзя разделить? Если это опасно для твоей жизни?
– Тогда, – сказала Милана, – я откажусь от такой жизни. Тогда я буду считать, что самое главное в моей жизни уже состоялось.
От изучения бумаг доктора Левандовского отвлекло какое-то непонятное движение за окнами его кабинета, расположенного в углу первого этажа клиники. Одно окно выходило на просторный задний двор, из второго был виден ярдах в ста КПП со шлагбаумом на въезде на территорию медцентра.
Очевидных для всех входов-выходов в кабинет тоже было два. Один – из внутреннего коридора; а второй вёл на террасу, чтобы доктор мог отдохнуть от посетителей, глядя на подстриженный газон и живописные кусты заднего двора.
За окнами вприпрыжку кружил гнедой красавец жеребец, а вокруг него беспомощно бегали два спецназовца – это были охранники медцентра, которым вообще-то не разрешалось выходить из своего служебного помещения без крайней нужды, чтобы не смущать своим обмундированием и оружием мирных пациентов.
На жеребце не было уздечки. Он, очевидно, получал удовольствие оттого, что носящиеся вокруг него люди не имели никакой возможности как-то повлиять на свободу его перемещения. Он время от времени издавал радостное негромкое ржание, вставал на дыбы, менял направление бега. Иногда останавливался, подпуская охранников к себе на расстояние пары ярдов, и снова срывался с места.
Доктор вышел на террасу; жеребцом было невозможно не залюбоваться. Тот был, очевидно, той же породы квотерхорс, что и первая лошадь двадцатилетнего Эдди Левандовского, на которой он учился ездить верхом, прежде чем принять участие в своих первых состязаниях по родео. Шоколадный цвет крупа переходил в почти чёрный на ногах, а грива и хвост вообще были иссиня-чёрными. На лбу белое пятно, и на три ноги, кроме правой передней, как будто надеты белые носочки. Белые вкрапления в тёмный раскрас, нехарактерные для этой породы, делали жеребца ещё красивее.
Охранники уже совсем сбились с ног. Чтобы автоматы не мешали им бегать, они сдвинули их за спину. Сейчас к ним присоединился третий, на ходу крича:
– Они поехали за сетью… А пока попробуем его заарканить!
В руках у него действительно была длинная толстая верёвка с петлёй. Левандовский махнул рукой, привлекая их внимание, и неожиданно громким и властным голосом крикнул:
– Не трогайте его! Пусть резвится. Как он сюда попал?
Все три охранника одновременно пожали плечами. Доктор продолжал смотреть на жеребца.
– Нравится? – раздался за спиной Левандовского негромкий голос.
