Фигура в грязном оранжевом балахоне с глубоким капюшоном неподвижно замерла почти в центре промышленной зоны на самом верхнем уровне станции. Ищущий прислушивался к чему-то внутри себя. Руки неизвестного опущены вдоль тела. Пальцы, затянутые в тугие коричневые перчатки, чуть шевелились, словно перебирая струны музыкального инструмента. Лицо под капюшоном скрывала когда-то оранжевая маска с респиратором, давным-давно выцветшая до белого. Наконец нащупав что-то пальцами, он повернул голову и медленно направился в сторону.
Его внимание привлекло несколько прямоугольных боксов, стоящих друг на друге. Приглядевшись, он заметил наспех приваренную к торцу одного из нижних контейнеров дверь. Значит внутри точно не материалы. Вытянув руку, он выставил пальцев на манер когтей, словно цепляясь за воздух. Сжав кулак, он повернул его пальцами к себе. Дверь жалобно заскрипела и выгнулась пузырем. Ищущий медленно согнул руку в локте, окончательно выламывая металлическую пластину. С жутким скрипом она сорвалась с петель и устремилась к фигуре в оранжевом балахоне… чтобы неподвижно замереть перед его лицом, в локте над полом. Разжав кулак, он сделал короткое движение пальцами в сторону, отбрасывая больше не нужный предмет.
Внутри своеобразного убежища никого не было. Лишь выжженное пятно на полу, словно от плазмы, да зарядник от винтовки, сиротливо валяющийся в углу. Ноздри неизвестного уловили потусторонний запах, не существующий для физического обоняния. Респиратор этому запаху был не помеха. Густой, словно кисель, он отдавал горьковатой гарью и углями. Тихо урчание вырвалось из глотки Ищущего.
С гудением электричка разгонялась, устремляясь прочь от железнодорожного перрона. Перейдя через железнодорожные пути, я улыбнулся. Ласковое летнее солнце медленно поднималось на востоке, согревая влажную и холодную землю своими теплыми лучами. Птицы уже проснулись и звонкими трелями перепевались друг с другом, разлетаясь по своим птичьим делам.
Перрон являл собой обычную насыпь из щебня, огороженную бетонными блоками со стороны рельс, чтобы щебень не рассыпался. У противоположной от края стороны ютились три жалких деревянных лавочки, должно быть поставленных ещё в девяностых. Не смотря на ветхость, станционные работники ежегодно красили их в синий цвет. Краска была нанесена не ровно, местами образуя застывшие кляксы и капли. Мазнув по лавочкам взглядом, я пошел вдоль перрона, к тропке, ведущей параллельно железнодорожным путям. Дачники часто пользуются этой тропой, потому за годы трава на ней почти перестала расти, а почва спрессовалась, приобретя каменную твердость. Метров через пять тропка уходила в сторону и вела перпендикулярно, прямо в видневшийся от железнодорожной платформы смешанный лес.
Темные, должно быть столетние ели соседствовали рядом с широкими березами. Путь по лесу занимал порядка часа, затем выводил в деревню, после которой вновь шел лес. И только за ним находилась точка моего назначения. Моя дача.
Настроение поднялось на недосягаемую высоту. О даче не знала даже моя дочь, о чем уж тут может быть речь! Главное не баловаться Силой, благо Лайла меня итак ощутит — то, что я устроил в больнице, послужит ей маяком, задавая направление.
Тропка, по которой я двигался к лесу, проходила через широкое подобие шоссе — однопутную глиняную дорогу, которую в дожди знатно развозит, превращая в абсолютно непроходимую на машине. У края дороги разместилось два десятка домов — небольшая деревушка подле станции. Залаяли собаки. Как всё это было приятно — не описать словами. Обычная жизнь обычного человека…
«Скоро и у нас с Лайлой будет такая жизнь на Гьялхе…» — я улыбнулся своим мыслям. Перейдя дорогу, я прошел через небольшое поле и углубился в лес. Темный, прохладный… живой. Солнце не попадало сюда, потому пахло сыростью и хвоей.
До дома я добрался только через час, когда солнце полностью взошло над горизонтом. Заросший за полтора года огород, дом с чердаком, баня и летняя кухня в отдельном прямоугольном сарайчике. Я приблизился к своему участку. Лет десять назад у меня были соседи, но все побросали участки — ехать из города по три часа и потом ещё час идти пешком не хотел никто. Я был лишь рад их выбору — одиночество мне нравилось больше. Так я и стал жить в компании зайцев, трусливых лисиц, белок да тетеревов с дроздами. Изредка оставлял рыжим плутовкам хлеб, который они с радостью утаскивали — особенно им нравился серый.
