Так что, как видим, нет никакой разницы между слухами кремлевских коридоров и сплетнями «Вороньей слободки». А что? Всюду люди… И ведь насколько справедливы поговорки. Например, эта: «Свинья везде грязи найдет». Или эта: «Ври, ври, что-нибудь да останется». Можно сколь угодно опровергать все эти сплетни оптом и в розницу, но все равно над всем восторжествует назидательно покачивающийся палец инвалида Гаврилыча: «А я вам говорю, нет дыма без огня: что-то тут нечисто…».
Так что же было на самом деле? Чьим свидетельствам можно верить? Кто там был, на этом несчастном обеде? Молотов был. Никакой ссоры, никакого «Эй!» он не запомнил. «У нас была большая компания после 7 ноября 1932 года, на квартире Ворошилова. Сталин скатал комочек хлеба и на глазах у всех бросил этот шарик в жену Егорова. Я это видел, но не обратил внимания. Будто бы это сыграло роль.
Аллилуева была, по-моему, немножко психопаткой в это время. На нее все это действовало так, что она не могла уж себя держать в руках. С этого вечера она ушла вместе с моей женой, Полиной Семеновной. Они гуляли по Кремлю…»
И снова мы возвращаемся к «великой неизвестной» — к Надежде Аллилуевой. Какая она была, главная из «кремлевских жен»? В семье Аллилуевых знали и часто говорили, что Надежда была очень ревнивой. Правда, свидетельство об этом исходит от Владимира Аллилуева, который родился уже после того, как его тетка умерла — но он рос в атмосфере семейных разговоров и должен много знать.
Упоминает он и о том, что Надежда была тяжело больна — он называет эту болезнь «окостенение черепных швов» и пишет, что она сопровождалась приступами депрессии и головными болями. О какой-то болезни говорится уже в 1922 году, когда Надежду на службе перевели на два месяца в группу утерявших трудоспособность. А в 1930 году она даже ездила в Германию консультироваться у тамошних невропатологов. Сталин писал ей удивительно теплые письма. «Напиши обо всем, моя Таточка!». Он, сам в эпистолярном жанре несловоохотливый, приучал и приучил жену к обстоятельности. Врачи предписали Надежде полный покой и запретили ей работать — но она заканчивала Промакадемию и не могла себе этого позволить.
Сноха Каменева, которая не была знакома с Надеждой, но время от времени видела ее, говорит, что та выглядела старше своих лет — ей, в ее тридцать, можно было дать под сорок. Известно также, что вскоре ей предстояла операция. Э. Радзинский нашел в архиве президента историю болезни Надежды Аллилуевой, которую вели в кремлевской поликлинике. Там запись, датированная августом 1932 года: «Сильные боли в области живота. Консилиум — на повторную консультацию через 2–3 недели». И затем, в конце августа: «Консультация по вопросу операции — через 3–4 недели». Однако операция почему-то так и не была сделана. Есть данные и о том, что в семье Аллилуевых не все было ладно по линии психиатрии. Светлана, когда говорит об Анне Аллилуевой, проговаривается: «дурная наследственность со стороны бабушкиных сестер: склонность к шизофрении». А раз такая склонность была у теток Надежды, то едва ли она обошла и ее мать, которая тоже была «со странностями». Впоследствии психически заболела Анна, еще в молодости, после душевного потрясения, сошел с ума их брат Федор.
В общем, приятного мало. Тяжелая болезнь, да, похоже, и не одна, неблагополучная наследственность, постоянные приступы депрессии, явно психопатическое состояние. Тут любая мелочь могла привести к взрыву, и, чтобы этот взрыв спровоцировать, мужу не надо было кидаться окурками и обзывать жену прилюдно по матушке. Тем более в это время в стране была настоящая эпидемия самоубийств. Стрелялись партийцы, недавно застрелился Маяковский — а уж каким казался жизнелюбом! — чуть раньше покончил с собой Есенин. Следом за поэтами этим же способом в мир иной отходили экзальтированные поклонники и поклонницы. Литература тех времен (конечно, не такие вещи, как, скажем, «Цемент», а так называемая «элитарная» литература, которой зачитывалось «образованное общество») была полна утонченного и больного психологизма, щекотавшего нервы здоровым читателям, но губительно действовавшего на психически неустойчивых.
Известно, что незадолго до трагического случая у Надежды был приступ депрессии. К ней приехала в гости гимназическая подруга, и они разговаривали в комнате Светланы. Та была еще слишком мала, но няня запомнила этот разговор. Надежда повторяла, что все надоело, опостылело, ничто не радует. Подруга удивлялась: «Ну а дети?» «И дети тоже», — отвечала та.
