Подошёл официант. Мальчишка, чуть старше нынешнего меня.
— Добрый вечер, выбрали что-нибудь? —поприветствовал нас он, но, увидев, что меню мы даже не открывали ещё, сдал назад. — Или к вам чуть позже подойти?
— Не надо позже, — твёрдо ответил Сергеев. — Значит, «Сибирский Ортодокс»… Или «Финляндия» появилась?
— Нет, у нас нет, — покачал головой мальчик-официант.
— Ну, вот, тогда, как я и сказал, «Сибирский Ортодокс», двести пятьдесят, холодненькую, но не ледяную, понятно? И «Бородинского» порежь нам, а на отдельную тарелочку — сало, соломкой, как картошка фри, знаешь? И… гулять, так гулять! Грузди солёные с зелёным лучком и со сметанкой.
— Грузди все будут?
— Ты в стол неси, а тут мы уж сами разберёмся.
Мальчишка убежал, а Сергеич развеселился, предвкушая встречу с прекрасным.
— Эх! — потёр он руки. — Забыл! Томатный сок забыл. Ну ладно скажем ещё. Некоторые глупые и неумелые люди пьют водку замороженной до отрицательных температур. Это неверно. В корне. Так можно и тормозуху шарахнуть и не понять.
Он посмотрел вопросительно на Кукушу и тот сипло засмеялся:
— Я не знаю, Сергеич. Тормозуху не пробовал.
Он взял со стола салфетку и вытер лоб, а потом расстегнул свой «адик» строгач.
— У водки есть аромат и вкус, — продолжил прерванную мысль Сергей Сергеевич и минут пять, пока нам не принесли заказ, рассказывал о нюансах вкуса различных отечественных и заграничных водок.
Подошёл официант и принёс графинчик. Сергей Сергеич взял его в руку и укоризненно посмотрел на парнишку. Посмотрел, но говорить ничего не стал. Разлил по рюмкам себе и Кукуше, взял кусочек хлеба, положил на него два брусочка сала, выпил, закусил и зажмурился.
— Если скажете, что это плохо, вы мой кровный враг на всю жизнь.
Кукуша крякнул и тоже закусил «Бородинским» с салом.
— А по поводу имени, многоуважаемый Слава, — вальяжно откинувшись заявил Сергеев. — Не знаю, были ли родители приколистами, не имею ни малейшего понятия. Но зато наверняка знаю, что Кочкин Евгений Самуилович был тем ещё весельчаком и любителем выпить беленькую. Вот он-то, имея власть давать деткам, поступающим в его детский дом имена, и придумал эту редкостную комбинацию имени, отчества и фамилии.
Кукуша закашлялся.
— Ты чё, Сергеич, детдомовский? — спросил он, переведя дух.
Тот молча пожал плечами и налил ещё по одной.
— Двойка? — разволновался Кукуша. — На Южном, да? Кочкин! Алкаш Кочкин. Смотри!
Он протянул через стол руку и показал свою ювелирную коллекцию.
— Красота, — покачал головой Сергеев. — Да, был у меня такой же.
Он ткнул в кружок на пальце, в который был вписан эллипс с двумя буквами «Д».
— Но я свёл. Большие люди, работа, презентации. Губер сказал, мол, давай, Серёга, убери. Ну, я и убрал. Поехали.
Они замахнули ещё, а потом заговорили о месте, где прошло их детство. Когда Сергеев выпускался, Кукуша только поступил в обитель. Общих друзей у них не нашлось, но воспитатели и общие впечатления были…
— Эй, мальчик. Неси ещё.
— Двести пятьдесят?
— Да, и закусочки освежи, — скомандовал Сергеев и повернулся ко мне. — А ты, курьер фальшивый, Андрей Андреич, значит?
— Нет, я вообще-то тоже Сергей.
— Да-а-а? — удивлённо протянул он и проследил за приближающимся графинчиком. — Молодец. Но не Сергеич, надеюсь?
— Андрей Андреичем вас дразнил Воробышек лет тридцать назад, — усмехнулся я.
— Что ещё за воробышек? — прищурился Сергеев.
— Да, вы ходили тренироваться на Кузнецкий с ментами, помните? Заодно и сведения эксклюзивные получали для материалов своих.
— Я-то, может, и помню, — подмигнул он, — да забыл. А вот ты откуда знаешь?
— А я у Воробышка тренируюсь, — объяснил я.
— Что за Воробышек? Ерунда какая-то.
— Да как вы не помните-то? Щупленький такой, армянин. Икар Тер-Антонян. У вас компашка спортивная была. Воробышек этот, Икар.
— Армянин?
— Да, молодой такой пацанёнок был, хиленький.
— А сейчас?
— А сейчас он терминатор. Сходите. Вам тут по Набережной напрямки пятнадцать минут ходу всего. Там у вас ещё был такой капитан Бешметов и Никитос, сосед ваш нынешний.
Кукуша замер с вилкой, с насаженным на неё груздём, хрустким, мясистым. Отличные грузди, кстати. Сказка, просто.
Сергеич тоже замер. Но, в отличие от Кукуши, взгляд у него был не удивлённый, а тяжёлый. Исподлобья. Глаза покраснели, налились. Он уже поплыл. Правда нить не терял, держался.
— То есть, ты хочешь сказать, что вот со всем этим букетом воспоминаний и чёрной буквой «зет» во всю дверь… случайно? Хочешь сказать, случайно нарисовался?
Он цыкнул зубом, оторопело прошёлся взглядом по залу, навёл фокус на нашем пацанёнке и махнул ему, требуя ещё двести пятьдесят.
— И да, и нет, — пожал я плечами. — Хотел Никитосу привет передать. А про вас не знал, честно говоря.
— Так он подумает, что это я ему привет передал. Я же как бы эксцентричный. Чё к чему, кстати, я не понял? Он за или против? Зачем ты ему букву-то впаял?
— Эта не та буква, — усмехнулся я. — Это знак Зорро. Из фильма. Он поймёт.
— Ну-ну, в суде трудно будет к кинематографической классике апеллировать.
— Да пофиг.
