– А зачем? Кто я им? Да никто! Они ищут того, кто за мной прячется и рвется к власти. Подозреваю, что кандидатура одна, Косыгин. Но он им обоим нужен, кто-то же должен и хлеб выращивать.
– Скоро станет известно, что за тобой никого нет, и тогда…
– Ну, если у кого совсем крыша поедет, а так нет никакого смысла. Прекратите помогать, и система сама меня убьет.
– С чего вдруг?
– Не помогайте мне выйти на западные рынки, не помогайте мне получать валютную выручку, не решайте законодательно вопросы частной и кооперативной собственности, начните придерживаться буквы закона и выяснится, что школам нельзя заниматься коммерческой деятельностью… Хватит? Половина этих пунктов тянет чуть ли не на "вышку". Так что я им не опасен, и, если за мной никого нет, они, скорее всего, успокоятся.
– Так что идите, доложите, что все их игрушки шиты белыми нитками и выеденного яйца не стоят, как и они сами. Я еще понимаю Ленин, Сталин! Поставили весь мир на дыбы! Титаны! А эти, кто? Пигмеи, в голове ни одной здравой мысли. Им никак не взять в голову, что до них, таких важных, сильных, всемогущих, никому совершенно нет дела, лишь бы гильотину не запускали. А так, хотите, чтобы кричали Слава КПСС, – пожалуйста, хотите, чтоб вставали, когда они входят, и голосовали единогласно за все, что они предложат, – пожалуйста, только жить не мешайте!
– Все, хватит, я ничего не слышал! Я никому ничего докладывать не буду, пока сам не пойму! Работаю в секции, и не надо ничего афишировать! До свидания, – Иванцов резко встал и вышел, плавно прикрыв дверь.
– Зря ты так разошелся! Проблем бы не было… – Нонна засуетилась по-матерински. Я и сам понимал, что сорвался, но достали подсылы, чтоб их!
Конечно, у меня было второе дно с идеей о Витязях – я начал готовиться к лихим девяностым, а там без своей армии не обойтись. Пока неизвестно, повернутся ли события в другую сторону или нет, но надо исходить из худшего… Один район, Кингисеппский, мы витязями охватим, еще три-четыре района и даже области попытаемся, а на большее загадывать невозможно, потому что слишком много вариантов развития событий. Попробуем свить гнездо реформ и вырастить птенцов…
Наконец-то удалось освободиться, чтобы отвезти маму в Ленинград, а то она вся извелась: "Как там Мишенька? Как там Мишенька?" Мишенька – это мой папа, Мелешко Михаил Васильевич.
Папа серьезно болен алкоголизмом. Тот, кто не отличает его от пьянства, счастливый человек, ибо не видел, что это такое. Зрелище совершенно жуткое, и ни к чему его описывать, лучше вам оставаться в неведении. В том своем детстве я не знал, что такое алкоголизм, и папины мучения казались мне распущенностью и безволием. Я стыдился его и старался избегать. В итоге, в моей жизни он пролетел параллельным курсом, не оставив следа. И только сейчас мне с очевидностью стало понятно, что, уезжая на заработки на Север или нанимаясь в рейс матросом, папа хотел избавить нас с мамой от зрелища себя в момент кризиса – не могу справиться с собой, так пусть хотя бы не видят.
Я боялся этой встречи и хотел ее. В той жизни, уходя в училище из увольнения, я расстался с ним со словами: "Да чтоб ты сдох!". Больше мы не виделись, через два дня он умер. С этим тяжело жить! Очень! И вот сейчас мы встретимся, причем на одиннадцать лет раньше того рокового дня. Много лет эти слова изводили меня, но простить себя не получилось… Ноги трясутся, как у школьника на экзамене.
Мне повезло, если можно так выразиться, папы не было дома, а это значит, что он не в запое и у меня есть в запасе еще часок другой. Мои грустные мысли попросту вылетели их головы, едва я вошел в квартиру. Сначала меня потряс тот самый, до боли родной, запах квартиры детства. Что вы почувствуете, если черно-белую трагедию, над которой вы роняете скупую слезу, внезапно сменить на азартную цветную комедию? Добавьте пару ноликов в конце, и вы получите представление о силе эмоций, которые кипели внутри меня. Не знаю, кто как, но я свое детство всегда вспоминал тепло, со светлой ностальгической грустинкой, и вдруг кто-то подарил вам возможность дотронуться до него рукой, понюхать и даже лизнуть… А еще можно обнять молодую маму!!!
Маленькая (27 метров) хрущевка в 1967 году казалась роскошным жильем. Г-образный трехметровый коридорчик мимо совмещенного санузла упирался в шестиметровую кухоньку, где львиную часть места занимали огромная газовая плита и газовая колонка с раковиной. Маленький столик с тремя табуретками, жуткий пенал и кухонный стол создавали невероятную плотность заполнения.
