Комната представляет собой прямоугольник размером шесть шагов на четыре. Слева два шага съедаются огромным трехстворчатым шкафом, которым прижата к стене моя кровать. Все свое детство я пытался подглядывать из-за шкафа, чтобы посмотреть телевизор, который был постоянно включен. Я помню, что подсматривал, помню, что тратил на это занятие много времени, но вспомнить то, что видел, не могу. Получается, что телевидение, радио, зарубежные станции, Битлы и остальные прелести массовой культуры не оставили во мне ровным счетом никакого следа. Все это притопило меня значительно позже. Первый магнитофон появился только в качестве свадебного подарка, а коротковолнового приемника и видеомагнитофона так и вовсе никогда не было. У позднего познания музыки, фильмов и прочего искусства есть свои прелести, потому что более-менее понятно, что прошло проверку временем, и воспринимать их можно не только детскими чувствами, но и взрослым разумом. Мне никогда не было жалко отсутствия теле-радио-искусства в своем детстве.
Вторым потрясением стал письменный стол с возвышавшимся над ним самодельным стеллажом для книг, выкрашенным в жуткий грязно-оранжевый цвет. Я сел на стул и погладил рукой старого верного друга. Когда мы с мамой уезжали, ни стола, ни стеллажа еще не было. Папа сделал-купил их, чтобы задобрить маму, и чтобы мы вернулись. Стол со стеллажом для меня – синоним детства, так много всего за ним переделано. Большую часть времени, находясь дома, я делал уроки, сидя за ним. Для полного совпадения осталось только прикрутить к стеллажу лампу, которую я обожал за яркий свет и уютное тепло, которое она излучала. Пока же стол новый и не тронут моей активностью.
Еще одной достопримечательностью квартиры является маленький балкон. Папа отделал решетку волнистым зеленым пластиком, что предопределило его как место моего ночного сна. Я там спал на сложенных подушках от оттоманки до поздней осени, едва ли не до первых заморозков. В школе все завидовали, что у меня есть такое здоровское место для сна, к тому же с балкона открывался отличный вид на старинное Смоленское кладбище. Даже в 1967 году оно было популярно! На нем якобы похоронена Арина Родионовна, няня Пушкина, и здесь в часовенке, рядом с Церковью, обреталась Ксения Петербургская Блаженная, канонизированная в 1988 году, поэтому на нем всегда было много паломников. Даже в советское время.
Дворы пока еще не скинули налет недавнего строительства, а посаженные деревца не набрали силу и не закрывали даже вторые этажи зданий. Я не увидел своих любимых канадских разноцветных кленов, которые посадил папа на каком-то субботнике, но зато на проводах и на снегу – повсюду сидят снегири с ярко красными грудками. В мои времена они куда-то пропали и унесли с собой что-то очень важное. А тут, вот они, сидят голубчики!
Я отпросился у мамы пойти погулять, благо это никогда не было проблемой, мне всегда было позволено идти куда угодно, не спрашивая об этом, надо было только вернуться к наступлению темноты, а в белые ночи – к девяти часам. В этот раз уйти далеко не удалось, потому что рядом с подъездом я столкнулся с папой.
– Сынок! Ты? – подойдя к нему, молча обнял его в том месте, которое неловко называть при женщинах. Мы замерли, и очень не хотелось, чтобы это мгновение кончилось, но…
– Сынок, а мама дома?
– Конечно, папа, куда ж она…
– Прости меня, сынок. За все! Я постараюсь, чтобы вы со мной так не страдали.
– Да ладно, папа, тут не прощать, а лечить надо. Это просто заболевание, и тебе с ним трудно справиться без лекарств.
– Что ты говоришь? – папа немного отстранился и посмотрел мне в глаза. – О чем ты?
– О том, что тяга к спиртному может быть привычкой, как у дяди Леши, например, а может быть болезнью, как у тебя. Ты не сможешь справиться с болезнью без лекарств.
– Откуда ты знаешь такие вещи? – он смотрел на меня взволнованно и не понимал, как такой разговор возник.
– Я с московским профессором говорил на эту тему.
Мне показалось, что ложь в данном случае оправдана, поэтому честный, преданный взгляд дался мне легко.
– Пойдем домой, – судя по интонации, папа еще до конца не пришел в себя.
– Пойдем. Мама как раз ужин готовит.
После ужина, когда тянуть время стало бессмысленно, я начал разговор:
– Пап, мам, чем вы думаете заниматься в ближайшем будущем, вернее, чем бы вам хотелось заниматься?
– Что за вопрос, сыночек? Работы много всякой. Я устроюсь и буду работать. А папа и сейчас на хорошей работе… – мама ответила слишком быстро, и мне показалось, что она этот вопрос задавала себе и раньше, но пока не нашла ответ.
Представьте себе свое выражение лица, когда, подойдя к своему старому унитазу, и спустив штаны, услышите нежный молодой женский голос с просьбой не садиться. Примерно с таким лицом папа сидит на табуретке, вопросов не задает и вникает в обстановку. В отличие от мамы, он никогда так быстро не сдается и всегда лихорадочно выискивает приемлемое для себя объяснение происходящего, а потому сейчас ему кажется разумным затаиться, как таракану за печкой, что он с успехом и делает.
