С этими цоками она потащила его сзади за куртку, усадив хвостом в сурящик. Пуши покатились со смеху, потому что шутка была очень давняя, и повторенная раз тысячу, становилась во столько же раз смешнее. Почесав за ушком бельчоне, грызь таки вышел за порог, нырнув в «зимнюю» маленькую дверь… затем обошёл избу, вошёл с другого входа, протиснулся через загромождённые скарбом внутренние комнаты без окон. Подобрался к белке с хвоста…
— Эй Ситти! — цокнул он, зажав нос лапой.
— Что? — рассеяно спросила та, не оборачиваясь и поправляя шарфик.
— Посиди на хвосте! — резонно ответил Макузь, стащив её назад и усадив хвостом на стул.
Теперь можно было идти. Снаружи всё утопало в пушистом ковре снега мощностью в шаг, не меньше, а возле стен изб, куда сваливался снег с покатой крыши, сугробы вырастали и в два шага высотой. Грызунята тут же устраивали там дупла, выкапывая нору и обминая стенки — нет-нет да слышалосёнок от больших куч цоканье да мельтешение рыже-серых хвостов. Вдоль всех дорог и троп по цокалищу зимой проходили лыжни, по которым куда проще ходить на лыжах, чем пешком — особенно с горки, само собой. По самим дорогам тоже пролегали лыжни, но для паровых машин и больших саней; посередине те уминали снег, и можно ходить лапами. Только приходилосиха соскакивать в сторону, когда проезжало что-нибудь громоздкое. В остальном зимой цокалище выслушило ничуть не хуже, чем летом — всё было прозрачное вслуху отсутствия листвы на ветках и светлое из-за снега.
Возле мехсарая Макузем были зафиксированы хвосты и уши, причём первое моталось, а второе тряслось. Грызи что-то затевали с «леммингом», паровым зимоходом среднего калибра, самым распространённым из тех, что ездили по Лесам. По сравнению с «мышью» этот паровоз был просто огромный, но что собственно и требовалось — пуши спорили, проще ли греть котёл или оттащить на искомые триста шагов влапную, ибо быстрее. Макузь незаметно прошмыгнул в сарай, убедился что агрегат на месте, и оцокнул Кудуса:
— Эй Ку. Эти гуси ещё не приходили за мышью?
— Да они и не собирались, — цокнул тот, — Они думают, сами на станцию пригоним. А что?
— Да надо кой-чего отвезти, — не скрыл Макузь, — Заодно проверить. Ну и там знаешь, притирка, утруска, всякий такой песок.
— Ну это как пушеньке угодно, — цокнул Кудус и морда приобрела хитрое выражение, — Дрова с пуха, и всё.
— Вот впух, забыл что кончились…
Достать дрова в цокалище было попроще чем на болоте, но посложнее чем в Лесу, так что пришлось искать санки, идти к двору учгнезда, к дровяному складу, и менять топливо на единицы Добра…
— Оо впух, оригинален как никто! — фыркнула тамошняя грызуниха, услышав что Макузь намеревается обменять дрова на единицы.
— Да нет, йа думаю оригинален будет тот, кто поменяет дрова на дрова, — хмыкнул грызь.
Проржавшись, пуши таки осуществили обмен. Одними санками было не отделаться, но Макузь собирался схалтурить, а именно только разогреть котёл и потом подогнать мышь к складу. Ещё одним косяком было то, что у мыши не имелось саней, притащили ведь на ремонт! Макузь обошёл всё тот же двор учгнезда и обнаружил вполне годные и пока никому не нужные сани — не мышиные, но сойдут.
Мышиные сани были шириной менее шага, как и сама мышь — паровозик с двухсотлитровым котлом отличался малыми габаритами, за что собственно и заслужил погоняло. Перед топкой имелась скамейка, закрытая сверху навесом, где и усаживался пуханизатор — сидел на хвосте, образно цокая. За его спиной складировались дрова, так что повернувшись, грызь мог вытаскивать поленья и сувать в топку, почти не отрывая ушей от того, что творится спереди машины. Такая практика имела место на дальних трассах, но при езде по цокалищу любой грызь останавливал колымагу, набивал топку и потом ехал дальше — бережёного хвост бережёт.
Макузь как раз набил топку и стал крутить влапную вентилятор наддува, от которого огонь становился ещё сильнее; в топке гудело, отдаваясь от стального котла и не менее стальной трубы; из решётки, которая венчала трубу, валил густой белый дым. Решётка там была для того, чтобы исключить вылетание искр — попадая на раскалённые прутья, мелкие горящие частицы враз догорали. Грызю процесс нравился, потому как если слушать непредвзято, то довольно сложно поверить, что эта печка на лыжах способна сама двигаться — да ещё так, что пух догонишь. Поматывая ушами, Макузь знай себе пихал ещё поленьев.
К тому времени как он прогрел таки котёл, а это заняло килоцока четыре, если прибавить к этому время на наливание воды, подошли молодые пуши из учгнездовых — всмысле ещё более молодые, чем сам Макузь, который тоже в общем был ни разу не старый. Зато уже куда лучше шарил в паровиках, вслуху чего означенные пуши цокнули, а не покажет ли он, почём перья. Мышиные, в данном случае, перья.
