Второй год полностью

Олег вынул из панамы косяк, взорвал его и пустил по кругу. Только когда ядовитый дым проник в мои легкие, а в голову вонзились холодные спицы, меня отпустило и я ослабел. Икая от пережитого смеха, я рассказал пацанам о предложении Адика попить тормозухи и передал ответ нашего тормоза-литовца.

— Это еще что… — осклабился Олег, — пока вас не было Арнольд не такое выдавал.

— Не такое? — прищурился я.

— Оу, Арнольд! — крикнул Олег в сторону десантного отделения.

— Да? — откликнулся через минуту невозмутимый богатырь.

— Сюда иди, душара!

Еще через минуту из десантного показался пыльный сапог, потом другой, затем длинные ноги в грязной подменке и, наконец, выполз весь Арнольд. К моменту появления клоуна на арене возле нашей ласточки косяк был докурен и чарс унес меня в страну волшебных сказок. Я приготовился смотреть и слушать благосклонно и доброжелательно.

— Ты, Арнольд, чем на гражданке занимался? — начал допытываться Олег.

— В политехе учился. На химфаке, — после обязательной паузы ответствовал молодой воин.

— Какой курс?

Снова пауза.

— Четвертый.

— А скажи нам, Арнольд… Почему сахар в воде растворяется, а в бензине нет?

Арнольд ответил. Рассудительно, глубоко и со знанием дела он объяснил нам почему сахар, который охотно растворяется в воде не желает растворяться в бензине. Я служил уже второй год, да и в армию призвался не из училища культуры, а из простецкой рабочей среды, далекой от изящной словесности. Я уже много знал от людей разных нехороших и туалетных слов, но даже на губе я не слышал такой гнусной, изощренной и отборной ругани. Разменявший третий десяток и умудренный книжным знанием библиотеки Вильнюсского государственного университета, рядовой четвертого взвода пятой роты Арнольд Шимкус обрушил на своих боевых товарищей, то есть на нас, чистых в помыслах, девятнадцатилетних наивных и доверчивых черпаков, только вчера спустившихся с гор, какие-то непонятные и доселе неведомые заклинания: "валентность", "диэлектрики" и тому подобную не нужную нам невоенную галиматью. Дико, дико было слышать ученые речи, лежа на матрасе под бэтээром в предгорье близ Пули-Хумри в середине четырнадцатого века по мусульманскому календарю! Возвысившись над нами, распахнувшими рты и души навстречу его словам, над матрасами, на которых мы лежали, над тремя пулеметами у нас в ногах, Арнольд с одухотворенным лицом библейского пророка вещал известные только ему слова, по которым из всего экипажа соскучился только он один.

Окончить он не успел. Концовка потонула в реве, переходящем в стон с подвывом. Так я не ржал еще никогда в жизни. Наверное так ржали бы молодые идиоты, за неуспеваемость отчисленные из ПТУ, которые в обычном для себя подпитии случайно оказались на лекции по античной философии. Все умные, но непонятные слова были здесь и сейчас настолько ненужными и неуместными, что без смеха их слушать было невозможно — я-то точно знал, что в этих горах мой пулемет умнее ста ученых академиков и меня одного достаточно для того, чтобы заткнуть за пояс всю Академию Наук СССР.

Это — Афган.

У нас тут свои академии.

25. Антракт

День клонился к вечеру, солнце уже ушло за горы и скоро, я это знал, наступит темнота. Мы с Мартыном сидели, привалясь спинами к колесу ласточки, Шкарупа готовил ужин, Олег "рубил фишку" на башне, духи отсыпались в десантном, чтобы не спать ночью на посту, Саня чистил свой пулемет из которого не сделал ни одного выстрела после выезда из полка. Чарс мало-помалу выветрился из моей головы и на его место прилетела мысль, на которую сам того не ведая меня навел Арнольд. Мысль была неприятная — от нее начинало чесаться между лопаток.

"Второй год мы оторваны от своих домов. Второй год мы живем какой-то нереальной жизнью, которой не живут наши сверстники. Второй год — служба, строй, форма, оружие…"

Я взял за приклад свой ПК, стоящий на сошках у меня в ногах, и пододвинул к себе, чтобы был ближе.

"Мы ходим на войну и не замечаем того, что идем на войну — лишь бы из полка смотаться. Адам с Лехой в Айбаке у нас не патроны приходили просить, а сахар на брагу. И никто с роты не просил патроны, все просили сахара, всем хочется праздника, даже на войне. Нет, на войне даже острее хочется праздника…"

Мысль о том, что старшина намылит мне загривок за растранжиренный сахар выскочила, как злой разбойник из-за угла, но получив от моей беспечности щелчок по носу, спряталась обратно и затаилась до поры.

"Вот только тупеем мы на войне. Мы все катастрофически тупеем в этом долбанном средневековом Афгане. Тупеем и грубеем. Когда сегодня вертушкой снимали двоих наших пацанов, я порадовался не тому, что они остались живы, а тому, что их или их рюкзаки не придется нести на себе. Хотя за то, что их не убили я тоже порадовался…"

Когда грузили пацанов в вертушки, я смотрел вниз, туда где стояла броня, с тоской думал, что до нее добрых семь километров пути, на котором черт ногу сломит, и жалел, что ранили не меня — нести на себе рюкзак, броник и пулемет у меня уже не было сил.