Сто тридцать шесть молодых и веселых придурков ежедневно получают автоматы и боевые патроны к ним. Автомат это такая игрушка: скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, вставляешь магазин, снимаешь с предохранителя, отводишь затворную раму назад, резко отпускаешь ее, нажимаешь на спусковой крючок и… через три секунды тридцать стальных сердечников в латунной оболочке как злые гарпии со сверхзвуковой скоростью понеслись искать свою жертву. Пользоваться автоматами молодые толком еще не умеют. Мозгов в черепушках — как у птеродактилей. Несколько часов сто тридцать шесть человек владеют боевым оружием, из которого им ужасно хочется пострелять и даже не важно, куда и в кого, лишь бы нажать на спусковой крючок и услышать треск очереди. Чем длиннее очередь, тем для них интереснее. Слово "Смерть!" они не понимают и понимать не хотят. Думают, что это игра такая. Попал в соседа, тот упал, а потом встал, отряхнулся и пошел как ни в чем ни бывало. Всё, о чем они думают, присоединяя магазин к автомату — "Дайте пострелять". О необходимости и последствиях стрельбы из ста тридцати шести человек не задумывается никто. Нас — четыре сержанта и один офицер. Всего пятеро. Пять человек, хоть они разорвись на две половинки, не смогут удержать в поле зрения полторы сотни юных идиотов, каждому из которых интересно обязательно повертеть автомат в руках. Следовательно, грамотному обращению с оружием каждого молодого воина быстрее и разумнее приучать на уровне условного рефлекса: отвел автомат в сторону — получил поджопник. После этого всякий раз как только интернационалист будет брать в руки оружие, его же собственный копчик, помнящий сержантские пинки, обеспокоено спросит: "А ты на предохранитель поставил? Не досылай патрон в патронник! Повесь автомат за спину".
И был момент нашего с Рыжим триумфа!..
Даже пожалел, что на мне не было белого фрака, манишки, бабочки и лакированных туфель. Никогда и нигде ни один великий пианист в мире не купался в таком глубоком океане восхищения.
Точно так же как и в "сержантском" карантине обед привезли прямо на полигон в больших зеленых термосах. Молодняк, нагулявший аппетит, жадно наваливался на горячую пищу. Из четырех сержантов рыжим был только один, а голодовку не объявлял никто. Поэтому, прежде, чем допустить молодых до раздачи пищи, мы потребовали себе все, что нам
А не то…
Репертуар боевой подготовки остался неизменным: сначала тактика, потом обед, полчаса на отдых и под занавес стрельба. Два огневых рубежа, две пары мишеней и много-много патронов. Через два часа отстрелялись все. Обе мишени не поразил никто.
Плащов и без того то и дело кривившийся, глядя на карантин, после стрельб вообще сделал такую брезгливую гримасу, что, повтори я ее, у меня вылетела бы челюсть.
— Стрелять не умеет никто! — резюмировал он, — Будем тренироваться. Может, сержанты покажут, как надо стрелять?
Сержанты не возражали.
— Младший сержант Грицай, — окликнул Плащов.
— Я, — Рыжий поднялся с корточек и прихватил автомат за цевье.
— Младший сержант Семин.
— Я, — я выкинул сигарету и тоже поднялся на ноги.
— К бою.
— Есть, — негромко промычали мы с Вовкой.
