Итак, свободная женщина Люба шла-шла-шла с вечеринки, где занимались перепусканием из пустого в порожнее (все об искусстве, об искусстве) и курением, и вдруг захотела пить. Захотела — и все тут. Она остановилась и осмотрелась. Само собой, нигде не было ни исправных автоматов с шипучкой, ни кваса, ни соков. И тогда она вспомнила, что в трех минутах ходьбы отсюда живет Сеня. У него наверняка найдется «Байкал» или «Буратино». И Люба пошла. Просто попить.
Дверь открыл он сам. Он был в шлафроке, сшитом по дореволюционному журналу мод, и с длиннейшей трубкой. Он словно репетировал роль барина-крепостника для кинофильма. Вот только режиссер сильно промахнулся в выборе типажа. Иногда в разговорах Сеня вскользь намекал на свое графское происхождение и довольно бойко перечислял благородных предков.
— Чего? — спросил он, загораживая проход.
— Зашла.
— Вижу. Зачем?
— Может, ты меня впустишь наконец?
— Надо телефонить, прежде чем вваливаться, — сказал он и, когда она вошла, плотно прикрыл дверь и проверил, защелкнулись ли замки.
— Как вы грубы, ваше сиятельство! Дай водички, будь человеком. Кстати, Росанов чуть со смеху не умер, когда я сказала, что ты граф.
— Кто это такой?
— А-а, был у папы-летчика с Иржениным.
— Помню этого самца. Рассказывай!
— Он сказал, ваше преосвященство, что у вас лакейская внешность и всегда грязные ручонки. Он так и сказал «ручонки». Отсюда он и вывел, что вы не граф, а в лучшем случае лавочник из Винницы. Дай водички-то, пить хочу. Ведь у тебя есть «Байкал».
— Из-под крана попьешь, — буркнул «граф».
— Как ты, твое высокоблагородие, груб. Как сапожник. Нет, сапожнику по части хамства до тебя далеко.
Люба напилась из-под крана и последовала за Сеней в его кабинет. Он сел в кресло и раскурил трубку. За его спиной светилась бронзовая лампа в виде юноши с факелом.
— Раздевайся. Ложись, — сказал он вяло.
— Не груби. Дай отдышаться. Неужели у тебя нет «Байкала»?
— Говори, чего пришла, и проваливай.
Люба обиделась.
— На тебя невозможно обижаться, — сказала она. Уходить ей не хотелось.
— Короче! Я не намерен выслушивать твой бред.
— У тебя есть чего выпить?
— Тебе вредно. У тебя глаза опухают от пьянства.
— Это не твое дело, ваше высочество.
Сеня нехотя поднялся, открыл бар, где у него красовались освещенные и многократно отраженные в зеркальных стенках бутылки, и вытащил вермут за рубль девяносто пять.
— Гад ты, Сеня, — сказала Люба, — типичный гад!
— Если это все, что ты имела сказать, шпарь отсюда, пока трамваи ходят.
— А ты не будешь… его пить?
— Ты ведь знаешь, что я не пью.
— Дай рюмку, ваше сковородие.
— Вон стакан. Помой его.
В кабинете Сени все было старинное, даже телефонный аппарат.
Квартира походила на антикварную лавку после набега кочевников: неисправная старинная мебель, наставленная до самого потолка; пыльные потемневшие картины, повешенные косо; предметы религиозных культов разных времен и народов, старинные книги, заполнившие стеллажи и пространство между клавесином без струи и фисгармонией: фарфор, мелкая пластика, бронза, словом, все без разбора.
— А воды? — сказала Люба.
Сеня достал начатую бутылку «Саян» и поставил перед Любой.
— И поскорее, — сказал он.
— Не гони меня. Может, у меня дело есть.
— У тебя — и дело? — Сеня скривил губы. — Это что-то новое.
— Мне надо отомстить.
— Еще смешнее. Кому?
— Росанову.
— Тому самцу, который чуть не умер со смеху?
— Ему. А что это у тебя за портрет?
— Не отвлекайся. Так, предок. Зачем?
— Надо, Сеня, «отомстить неразумным хазарам. Их села и нивы за буйный набег…». Постой, а какие могли быть у хазаров села и нивы? Ведь они кочевники…
— Это уже другая тема. Пусть этим займутся специалисты. Вернемся к нашим баранкам. Зачем тебе все это? Он вроде бы неплохой малый. Хотя и дурак.
— Сеня, будь человеком. Сделай!
Сеня задумался. Потом сел за стол, вынул из одного ящика карточку и приготовил перо.
— Это все тот же куст, где и Мишкин, и твой муженек, и Ирженин?
— Да…
— Говори. Имя-отчество-фамилия. Все по схеме.
Люба начала диктовать.
— А еще он был в литературной студии, где и ты, — вспомнила она.
— Дальше?
— Однажды он проговорился, что ваша учительница лишила его невинности. Она подпрыгивает при ходьбе?
— Люция?
— Может, и она. Она подпрыгивает?
Сеня захохотал. Смеялся он громко, все его мальчиковое тело сотрясалось, как при езде по ухабам. Он корчился минуты две, прижимая ручонки к животу.
— Тогда его лучше замкнуть и на другой куст, — сказал Сеня, успокаиваясь, — я ведь и его рассказики читал. Я их заворачивал. Недурно, но ничего особенного. Нет никакого открытия.
— Он говорит, что ты — враг рода человеческого, паразит, циник и растлитель. И вообще мешаешь нашему поступательному движению.
Сеня захохотал:
— Это он правильно подметил.
— Он говорит, что ты и женщин развращаешь, и мужчин, и меня развратил.
— Тебя развращать нечего. Ты уже в колыбели была порочна.
— Он сказал, что там, где ты бываешь, остается на всех предметах налет гнусности и негодяйства. — Она провела пальцем по пыльному секретеру, чтоб убедиться в налете «гнусности».
