— Потому что я тебя люблю.
Заметив его кривую ухмылку, она подшагнула к нему и заговорила:
— Ты что? Или не веришь? Ты думаешь, я тебе изменяла?
— Где? На юге?
— И на юге.
— Ты — свободная женщина и делаешь все, что хочешь.
— Ну как ты не понимаешь, что по-настоящему я тебе никогда не изменяла. Вот я была замужем, не знала тебя — и не изменяла. Ты для меня вечен. И потом, что бы со мной ни происходило, я тебе не изменяла.
— Надолго ли тебя хватит? Ведь осень приближается.
— Что, что? — нахмурилась она.
— Да ладно. Так. Молчу.
— А я теперь живу с мамой. У нас двухкомнатная квартира. Приходи — посмотришь. А вообще-то мама сейчас в доме отдыха. И я одна.
— Оч рад твоим успехам в свете.
— Так придешь? Я часто вспоминаю твою загородную виллу.
— Это не моя.
— Все равно, ты — мой самый любимый писатель.
— Я не писатель. У меня не опубликовано ни строчки. Всю ту чепуху, что я посылал в редакции, возвращали назад. Впрочем, в детстве я занимался в кружке при Доме пионеров и потом переспал с учительницей… Она так же подпрыгивает при ходьбе, как и ты, и так же расставляет носки… Учительница была старая, страшная… «Учительница старая моя», одним словом.
— А я разве подпрыгиваю?
Люба прошлась перед ним.
— Сейчас нет.
— То-то же! А теперь ты куда?
— Так просто иду. Я работаю мелким инженеришкой за сто тридцать пять рваных. Что я тебе? Я ведь не властитель дум, как этот твой Сеня.
— Это ничего. Ты еще молодой, и все твои рассказы напечатают — вот увидишь: Сеня поможет. И за тобой пойдут массы.
— Да нет, не пойдут. Я даже и вообразить себе не могу, о чем это ты толкуешь. Ну, пожелаю тебе до сорока лет повеселиться, — сказал он, — а я домой — поспать надо перед работой.
— Спать? Да ты что?
— Сегодня в ночь.
— А завтра?
— Сон после ночи. Тяжелый дневной сон под отвратительную музыку.
— А послезавтра?
— А послезавтра выходной. Буду отдыхать.
— Такой амбал — и отдыхать! Может, ты меня не любишь?
— Да нет как будто.
Люба удивленно вытаращила глаза.
— Меня все любят, — выговорила она растерянно.
— Массы? — съехидничал он. — Моя невеста хороша — вся рота хвалит.
— Я — свободная женщина! Ты же это знаешь.
— Свободная необязательно должна быть шлюхой.
— Ты пожалеешь! Плакать будешь! Ненавижу! Уничтожу! — И Люба пошла прочь. Потом обернулась и показала кулак.
Он еле удержался, чтобы не окликнуть ее.
«Ну зачем оскорбил девушку? — спросил он себя. — Нехорошо-с! А-а, ладно».
Он уже третий месяц бегал на стадионе и нагружался. После встречи с Любой нагрузки увеличил.
Когда наступила зима, он почти каждый день ходил на лыжах.
Петушенко оставался железным и несгибаемым, и приходилось, чтоб не вязаться в глупости, заниматься только матчастью.
А вообще жизнь была прекрасна. Он чувствовал восхитительный избыток сил, который, может, и стоит назвать счастьем. Наверное, поэтому и старики называют счастливым время собственной молодости, когда все было будто бы иным: и кожа на сапогах лучше, и хлеб вкуснее, и солнце ярче.
Стояла зима с крепкими морозами, ясным небом, безветрием, инеем. Росанов ехал в автобусе и поглядывал на верхнее остекление, покрытое стойкими ледяными узорами, меняющими свой цвет, — въехали в тоннель, украшенный по случаю наступающего Нового года разноцветными лампочками — выехали. Засверкало солнце, пробегая по стеблям ледяных растений.
Он держался намеренно расслабленно, делал сонные глаза.
«Вот плюньте мне в морду — я перед вами еще и извинюсь», — думал он не без некоторого самодовольства, тут же, однако, отмеченного и немедленно им же самим осужденного. Его распирали силы и радость здорового молодого зверя.
Он сошел с автобуса и двинулся куда глаза глядят, рассматривая ставший подробным и уютным из-за инея, обозначившего каждую нитку и невидимую ранее ветку, мир. Он долго шел неизвестно куда, потеряв чувство времени, думая о Новом годе и вообще о чем-то новом, и почувствовал, как потеплело. С крыш закапало, зашептало, снег отяжелел, оседая со скрипом, пальто сделалось слишком теплым — хорошо бы его снять. Он увидел рекламу архитектурного музея и купола Донского монастыря.
Он направился к монастырю мимо крематория. Как раз задымила труба. Прошло несколько секунд — дым растворился в небе.
«И только-то? — поразился он и невесело ухмыльнулся. — Сик транзит…»
Смерть казалась ему чем-то таким далеким и настолько неприложимым к нему, что превращалась в некое средство, обостряющее восприятие радостей жизни.
Он вошел в арку и тут же остановился. Стал менять позицию, отходя то назад, то вбок, пораженный чудом рамки, сосредоточившей на храме его внимание, и, как ни глянь, все выходит прекрасно. Он зашагал, и храм поплыл навстречу, раскачиваясь при ходьбе и иногда отодвигаясь то к одному краю рамки, то к другому. Он стал думать о переживаниях верующего человека, который настроен благоговейно и радостно, и вот он входит в эту арку, и храм с каждым шагом выглядит чуть иначе, оставаясь в центре внимания…
