И приснилось ему, правильнее сказать даже, не приснилось, а привиделось то, что было с ним два года назад. Только теперь он сам изменился и видел и чувствовал иначе.
…Юг, море, солнце, запах огурца и йода.
Он и Маша бегут по дощатому причалу. Нагретые доски слегка пружинят под их босыми ногами. Настил кончается — они прыгают в воду и долго летят над волнами. Он открывает глаза и видит себя и Машу уже как бы со стороны, сквозь расходящиеся веером лучи и колышущиеся водоросли. Он видит ее зеленоватое тело с вытянутыми вперед руками и ее тяжеловатые ноги и маленькие ступни. По дну бежит солнечная рябь, и по ряби скользят две тени, мужская в женская. Мужская чуть быстрее. На Машиной спине солнечные блики. Впереди вразнобой блеснули вытянутыми зеркальцами и исчезли рыбки. Маша поплыла кверху и вдруг проткнула руками волнующееся зеркало. Вынырнув, они поглядели друг на друга и засмеялись. Маша вся состояла из улыбки. Между ними нет ничего лишнего, ничего телесного. Кругом свет. Они плывут к настилу. Он вылезает первым, протягивает руку и ловит Машину маленькую, но сильную кисть. Потом вторую. И легко поднимает ее и сажает на настил. Она гораздо легче, чем может показаться со стороны, никогда не встречал он таких легких людей. Потом они лежат на горячих досках, неплотно пригнанных, под ними плещется и сверкает вода, и они сквозь щели чувствуют животами прохладу и свет. Воздух наэлектризован сильнейшими зарядами счастья и света. Маша поворачивается к нему, ее глаза внешними уголками век слегка опущены вниз. В ее глазах что-то ясное, молящееся, светлое и радостное.
«Вот она — минута ясности! — думает он, и вдруг до него доходит: — Ведь я ее люблю! Я ведь всегда ее любил!»
Рядом ложится собака. Откуда она? Это самая прекрасная и умная дворняга на земле. И сама беспородная. Маша гладит собаку, собачий хвост стучит по доскам…
…Вечер и белеющие в свете фонарей листья. Освещенный кипарис дрожит и потому издали похож на крутящуюся елочную игрушку. Пахнет хвоей и нагретой за день травой. Сзади семенит собака.
Маша хочет отломать цветок магнолии. Он подставляет ей руку, она сбрасывает маленькую растоптанную туфлю, становится сухой горячей ступней на его ладонь и вот, схватившись за ветку, уже стоит на его плечах. Собака радостно лает. В самом деле, Росанов не встречал таких легких людей, как Маша. На землю надает крупный цветок.
— Хватит, — повторяет он в точности то, что говорил два года назад, — надо беречь зеленые насаждения.
— Конечно, — соглашается Маша и съезжает вниз. Он ловит ее, чувствуя сквозь платье ее гладкое, прохладное тело, и ставит на землю, стараясь попасть в разбросанные туфли. Машино лицо в этот момент необыкновенно серьезно. Вот попала ногою в одну туфлю, вторая под прямым углом — надо повернуться — вот попала и во вторую.
Она тихо смеется, нагибается за цветком и обнимает собаку.
Теплая ночь, луна, море, насекомые в свете фонарей.
Росанов проснулся.
Вспомнил Ирженина, стали понятными и его слова, и визиты, и розы в портфеле, и Филиппин.
«Ну старый сводник, — обругал он Филиппыча. — Теперь мне ясен долгий путь! Ясно, как ты участвовал в Машиной судьбе».
Он задумался, решая, насколько Ирженин преуспел.
Он подошел к окну. Было утро, лиловое от снега и фонарей, и красная, полоса отражалась в неровных стеклах. Вот ее окно. «И фата-морганой любимая спит».
До того часа, когда можно вставать, он по-настоящему и не заснул, прокручивая в памяти каждую встречу с Машей — оказывается, есть что вспомнить, — а потом задремал. Все начало дробиться и причудливо и нелепо соединяться. Нимфа со злыми маленькими глазками вдруг превратилась в Машу, и это Маша плыла с веткой черемухи в зубах, и это ее тело белело в прозрачной и темной воде. Маша плыла почему-то «деревенским» стилем — бум-бум, бум-бум! Ведь она прекрасно ходит кролем. Что это с ней? Чего она дурачится? На берег, однако, выходит Нина и начинает позировать ему. Он видит в ее глазах слезы. Если слезы, зачем же тогда позировать? И тут же Люба, загорелая, глянцевитая, в плиссированной юбке крутится на месте, заставляя юбку закручиваться вокруг бедер. Нет, это не Люба. Это Люция Львовна крутит бедрами.
Он окончательно проснулся.
«Надо отдать Нинке ключи, отдам и все объясню. И будет полный порядок».
Было семь часов, когда он двинулся к Маше. Но ее не оказалось дома. Спускаясь в лифте, он написал на стенке кабины: «Я люблю».
А что, если самое незначительное движение ветерка считать событием «историческим»? Может, оттого что солнечный свет как-то по-особенному упал на лицо девушки, повернувшей свое лицо к молодому загорелому путешественнику, и появился Наполеон?
