Сначала мир представляется новорожденному лишь в виде имманентных ощущений, он все еще погружен в нечто нерасчлененное, как и в то время, когда он жил во мраке чрева. Вскармливают ли его грудью или из бутылочки, он постоянно окружен теплом материнского тела. Понемногу он начинает воспринимать предметы как нечто, отличное от себя самого, он выделяет себя из них. В это же время его довольно резко отрывают от кормящего его тела, в ответ на что иногда наступает бурная реакция 1. Во всяком случае, именно в тот момент, когда эта буря начинает успокаиваться, то есть к тому времени, когда ребенок приближается к полугодовалому возрасту, в его мимике, которая впоследствии превращается в настоящее кривляние, начинает появляться желание нравиться другим. Конечно, такое поведение не обусловлено сознательным выбором; но ведь совершенно необязательно обдумывать ситуацию для того, чтобы ее пережить. Ребенок непосредственно переживает первородную драму любого существа — Драму отношений с Другим. Человек с тоской осознает свою отчужденность. Он готов отказаться от свободы, от своего внутреннего мира и хотел бы слиться со вселенной. Этим объясняются его космические и пантеистические искания, стремление к забвению, сну, экстазу, смерти, Ему никогда не удается уничтожить свое отдельное «я», но ему по крайней мере хотелось бы достичь той прочности, которой обладает бессознательный мир, окаменеть, как предмет. Он особенно хорошо осознает себя существом тогда, когда на него направлен фиксирующий взгляд другого человека. Именно в этом плане следует рассматривать поведение ребенка: в своей телесной форме он обнаруживает замкнутость, одиночество и отчужденность от окружающего мира, он пытается преодолеть эту катастрофу, отстраняясь от своего существования в виде некоего образа, реальность и ценность которому придадут другие люди. Представляется, что он начинает утверждать свою личность^ с того момента, когда начинает узнавать свое
Жюдит Готье рассказывает в своих воспоминаниях, что она так жалобно плакала и чахла, когда ее разлучили с кормилицей, что пришлось ее возвратить. Лишь значительно позже ее отняли от груди.
Эта теория выдвинута доктором Лаканом в его работе «Complexes familiaux dans la formation de l'individu». Этот факт, имеющий чрезвычайную важность, служит, по мнению автора, объяснением того, почему в процессе развития ««я»сохраняет двусмысленное обличье персонажа в спектакле».
отражение в зеркале, что также совпадает с моментом отнятия ребенка от груди. Его «я» настолько смешивается с отражением, что и формируется оно только в условиях отстраненности. Итак, зеркало играет более или менее значительную роль. Однако нет сомнения в том, что к шестимесячному возрасту ребенок начинает понимать мимику родителей и под их взглядами осознавать себя в качестве объекта. Он уже является независимым субъектом, который устремлен к реальному миру, но он может встретить самого себя только в отстраненном образе.
Когда ребенок растет, он борется против первородной отчужденности двумя способами. С одной стороны, он стремится отвергнуть разрыв: он прижимается к матери, стремится ощутить ее живое тепло, требует ласки, С другой стороны, он пытается оправдаться, заслужив одобрение других людей. На взрослых он смотрит как на божества: ведь они могут наделить его тем или иным обликом. Он испытывает магию взгляда, способного превратить его то в очаровательного ангелочка, то в чудовище. Эти два способа защиты не исключают один другого, напротив, они взаимодополняющи и взаимопроникающи. Когда ребенку удается понравиться, чувство самооправдания подтверждается телесно; его целуют и ласкают. Как во чреве своей матери, так и под ее ласковым взглядом ребенок испытывает одно и то же чувство — счастливой пассивности. В течение первых трех–четырех лет жизни и мальчики и девочки ведут себя одинаково: все они стремятся продлить счастливое состояние, предшествующее отнятию от груди, у тех и у других можно наблюдать как стремление расположить к себе, так и кривляние; мальчикам, как и их сестренкам, хочется нравиться, вызывать улыбки и восхищение.
Приятнее отрицать разрыв, чем его преодолевать; безопаснее затеряться в центре вселенной, чем принимать прочную форму под воздействием сознания других людей. Контакт с телом приводит к более глубокой отстраненности, чем любое смирение под воздействием взгляда другого человека. Стремление понравиться, кривляние представляют собой более сложную и труднодостижимую стадию, чем простой покой в объятиях матери. Магия взгляда взрослого человека обманчива: ребенок утверждает, что его не видно, родители вступают с ним в игру, ищут его на ощупь, смеются, а затем неожиданно заявляют: «Ты нам надоел, прекрасно тебя видно». Ребенок сказал что–то, что всех позабавило, он повторяет это, но на этот раз в ответ ему лишь пожимают плечами. В этом мире, таком же неверном и непредсказуемом, как мир Кафки, ребенок спотыкается на каждом шагу 1. Именно поэтому
