И вот наступают перемены. Девочка не понимает их значения, но она замечает, что в ее отношениях с миром и даже в ее теле происходят едва уловимые изменения. Она становится чувствительной к прикосновениям, вкусовым ощущениям и запахам, на которые раньше не обращала внимания. У нее бывают странные видения, она не узнает себя в зеркале, И окружающий мир, и она сама кажутся ей «чудными». Именно такова маленькая Эмили, описанная Ричардом Хьюзом в «Циклоне на Ямайке»: Чтобы освежиться, Эмили погрузилась в воду до живота, и целая стайка рыбок принялась щекотать ее, тыкаясь носами в ее тело. Это было похоже на легкие, безобидные поцелуи. В последнее время ей было неприятно, когда ее трогали, но эти прикосновения были просто невыносимы. Она выскочила из воды и оделась.
«Все переворачивалось во мне от отвращения, я молила Бога позволить мне уйти в монастырь и таким образом избежать материнства. И после долгих размышлений об омерзительных тайнах, которые жили во мне против моей воли, укрепившись в мысли, что такая сильная гадливость не может быть ничем иным, кроме знака свыше, я пришла к следующему выводу: мое призвание — это обет целомудрия», — пишет Йосю Гоклер в «Голубом апельсине». Кроме всего прочего, ей внушает страх первое совокупление. «Вот от чего первая брачная ночь так ужасна! Это открытие потрясло меня, добавив к отвращению, которое я уже испытывала, страх перед физической болью. Мне казалось, что эта операция должна быть крайне мучительной. Я бы испугалась еще больше, если бы могла предположить, что при рождении Ребенок проходит тем же путем. Но мне давно было известно, что дети появляются из живота матери, и я полагала, что они отделяются путем сегментации».
Даже у уравновешенной Тессы, героини романа Маргарет Кеннеди, бывают моменты неприятного смятения: Вдруг она почувствовала себя глубоко несчастной. Она пристально глядела в темный холл, который, казалось, был разделен на две половины лунным светом, проникавшим через открытую дверь. Она больше не могла этого терпеть. Она вскочила, и у нее вырвалось негромкое восклицание: «О, как я все ненавижу!» Она убежала в горы, охваченная страхом, яростью и каким–то грустным предчувствием, от которого, как ей казалось, негде было укрыться в тишине дома. Очутившись на неровной тропинке, она снова зашептала: «Я хочу умереть, как я хочу
умереть».
Она понимала, что это неправда. Ей вовсе не хотелось умирать, но подобная необузданность в словах, казалось, успокаивала ее…
В уже цитированной книге Карсон Маккалерс дано подробное описание такого тревожного состояния: В то лето Фрэнки устала от самой себя, она была себе противна. От ненависти к себе она стала бродяжкой, никчемной девчонкой. Неопрятная, неудовлетворенная, несчастная и грустная, она слонялась по кухне. Кроме того, она чувствовала себя преступницей… Это была странная и бесконечная весна. Окружающий ее мир начал меняться, и Фрэнки ничего не понимала в этих изменениях… Отчего–то зеленеющие деревья и апрельские цветы наводили на нее грусть. Она не знала, откуда взялась эта тоска, но из–за этого необъяснимого чувства ей казалось, что хорошо бы было уехать из города… Да, уехать куда–нибудь далеко–далеко. В тот год весна была поздняя, в ней было что–то томительное и слащавое. Дни были нестерпимо длинными, от светлой весенней зелени ее тошнило… То и дело ей хотелось плакать. Иногда на рассвете она выходила во двор и долго смотрела, как встает солнце. Душа ее как будто хотела о чем–то спросить, но не получала от неба никакого ответа. Ее начали трогать вещи, которых она раньше не замечала: освещенные дома, которые она видела, гуляя по вечерам, или голос, раздающийся в каком–нибудь уголке. Она смотрела на огоньки домов, слушала голос, и в душе у нее что–то замирало от ожидания. Но огоньки гасли, голос смолкал, и ничего не происходило. Все это пугало ее и в то же время вдруг заставляло задуматься о том, что она собой представляет, каково ее место в мире и почему она стоит здесь, смотрит, слушает, вглядывается в небо, и все это — одна. Ей становилось страшно, грудь ее тревожно сжималась.
…Она гуляла по городу, и все, что она видела и слышала, казалось ей незавершенным, ее тяготила все та же тревога. Тогда она спешно бралась за какое–нибудь дело, но всегда не за то, за которое следовало бы… После долгих весенних сумерек, проведенных в блужданиях по городу, ее нервы трепетали, как грустная джазовая мелодия, сердце замирало, и казалось, что оно сейчас остановится.
