От подобного стыда девочка становится неуклюжей, поминутно краснеет и из–за этого еще больше робеет и постоянно боится покраснеть. В этой же работе Штекель рассказывает об одной женщине, «которая в молодости так сильно и болезненно краснела, что в течение года ходила с повязкой на лице, объясняя это
зубной болью», Иногда в период, который можно назвать непосредственно предшествующим периоду полового созревания, девочка еще не испытывает отвращения к собственному телу, Она гордится тем, что превращается в женщину, с удовлетворением следит за развитием груди, подкладывает в лифчик носовые платки и хвастается перед старшими девочками. Она еще не понимает значения тех явлений, которые в ней происходят. Они становятся ей ясны после первой менструации, и в это же время в ней пробуждается чувство стыда, А если это чувство уже было ей знакомо, то оно в этот момент подтверждается и обостряется. Все свидетельства женщин сходятся; независимо от того, знает ли девочка о том, что ее ждет, или нет, менструация всегда кажется ей чем–то отвратительным и унизительным. Очень часто матерям не приходит в голову предупредить девочку о том, что ее ждет. Исследователи отмечают!, что матери охотнее говорят с дочерьми о тайнах беременности, о родах и даже о половых отношениях, чем о менструации. Дело в том-, что они сами относятся к менструации как к неизбежному злу и питают к ней отвращение, сходное с тем древним мистическим ужасом, который она вызывала у мужчин. И это отвращение они передают своему потомству. Когда девочка находит на белье подозрительные пятна, она /умает, что у нее понос, или смертельное кровотечение, или какая–нибудь постыдная болезнь. Как свидетельствует опрос, проведенный Хэвлоком Эллисом в 1896 году в одной американской школе, из 1 25 девочек 36 в момент своей первой менструации ничего не знали об этом явлении, а у 3 9 знания были весьма смутные. Следовательно, более половины опрошенных девочек были не в курсе дела. По словам Хелен Дейч, в 1946 году ситуация почти не изменилась. Х. Эллис рассказывает об одной девочке из Сен–Уэна, которая бросилась в Сену, потому что думала, что у нее какая–то «неизвестная болезнь». Штекель в «Письмах к матери» также рассказывает о девочке, которая пыталась покончить с собой, так как приняла менструальное кровотечение за знак свыше и наказание за порочность своей души. Нет ничего удивительного в том, что девочка пугается, ведь ей кажется, что менструация угрожает ее жизни. По мнению Кляйн и английской психоаналитической школы, девочки считают, что причина кровотечения заключается в повреждении внутренних органов. Даже если девочку осторожно предупредили и ее не мучают страхи, ей стыдно, ей кажется, что она грязная, она бежит в ванную комнату, старается отстирать или спрятать запачканное белье. В книге Колетт Одри «В глазах воспоминания» мы находим типичный рассказ о таких переживаниях.
Это возбуждение таит в себе жестокую драму. Однажды вечером, раздеваясь, я увидела, что со мной не все в порядке, но это меня не испугало, и я никому ничего не сказала в надежде, что завтра все пройдет… Через четыре недели все повторилось, но в более сильной форме. Стараясь не привлечь ничьего внимания, я отправилась в ванную комнату и положила свои штанишки в корзину с грязным бельем, стоявшую за дверью. Было жарко, и я ступала голыми ногами по разогретой ромбовидной плитке. Когда я вернулась и ложилась в постель, в комнату вошла мама, она хотела все мне объяснить. Я не помню, какое именно впечатление произвели на меня в то время ее слова, но пока она их шептала, в комнату неожиданно заглянула Каки. При виде ее круглой и любопытной физиономии я вышла из себя. Я закричала на нее, и она в испуге закрыла дверь. Я умоляла маму, чтобы она немедленно наказала ее за то, что она не постучала в дверь… Глядя на спокойную, многоопытную маму, на лице которой была написана тихая радость, я совсем потеряла голову. Когда она ушла, меня охватило глухое отчаяние.
Вдруг перед моими глазами возникли две сцены: несколькими месяцами раньше мы с мамой и Каки, возвращаясь однажды с прогулки, встретили старого доктора Приве, кряжистого, как дровосек, и с большой белой бородой. «Ваша дочка растет, мадам», — сказал он, взглянув на меня. От этих слов я вдруг возненавидела его, сама не понимая за что. Немного позже мама, вернувшись из Парижа, спрятала в комод стопку маленьких новых салфеток. «Что это?» — спросила Каки. Мама, стараясь выглядеть естественной, как это делают взрослые, когда открывают вам часть правды, для того чтобы скрыть главное, ответила: «Скоро это понадобится Колетт». Я промолчала, не в силах о чем–либо спрашивать, и вдруг почувствовала к ней неприязнь.
