В ту ночь я долго ворочалась в кровати без сна. Этого не может быть. Я сейчас проснусь. Мама ошиблась, это пройдет и больше никогда не возобновится… На следующий день после тайно совершившейся во мне и запятнавшей меня перемены нужно было еще пережить встречу с окружающими людьми. Я с ненавистью смотрела на сестру, потому что она еще ничего не знала и неожиданно, сама того не понимая, получила надо мной огромное превосходство. Затем я возненавидела мужчин, которым никогда не придется пережить этого, но которым все известно. Наконец, у меня возникла неприязнь и к женщинам за то, что они так легко мирятся со своей участью. Я была уверена, что, если бы они узнали, что со мной происходит, их бы это обрадовало. «Вот и твоя очередь наступила», — подумали бы они. Эта тоже, думала я при виде женщины. И эта. Мир сыграл со мной злую шутку. Мне было страшно ходить, бегать я и вовсе не решалась. Мне казалось, что от земли, от теплых зеленоватых солнечных лучей, от пищи исходит какой–то подозрительный запах… Менструация прошла, и вопреки здравому смыслу я опять начала надеяться, что больше это не повторится. Через месяц я поняла, что надеяться не на что, и окончательно смирилась с этим несчастьем; но на этот раз меня охватило какое–то тяжелое оцепенение. С тех пор в моем сознании появилось понятие «до». Вся моя остальная жизнь будет лишь тем, что наступило «после».
Большинство девочек именно так переживает этот период, Многие из них с ужасом отвергают мысль о том, чтобы поделиться этим секретом с близкими. Одна из моих подруг рассказывала, что, поскольку она росла с отцом и воспитательницей, но без матери, ей пришлось прожить три месяца, испытывая страх и стыд, пряча свое запачканное белье, прежде чем стало известно, что у нее начались менструации. Даже, казалось бы, закаленные крестьянки, знакомые с самыми грубыми сторонами жизни животных, испытывают отвращение к этому наказанию судьбы, потому что в деревне все, что связано с менструацией, считается непристойным. Я знала одну молодую фермершу, которая в течение целой зимы потихоньку стирала свое белье в ледяном ручье и тут же надевала на себя мокрую рубаху, чтобы скрыть от всех свой постыдный секрет, Я могла бы привести сотни подобных примеров, Даже рассказав кому–нибудь о своем ужасном горе, девочка не может облегчить душу. Конечно, случай, когда мать дала дочери звонкую пощечину и сказала: «Дура! Ты еще слишком мала», — это исключение. Однако многие матери не проявляют желания помочь девочке: они не дают достаточно ясных объяснений, и девочка входит в новый жизненный этап, который начинается с первой менструации, полная тревоги. Она гадает, не ждут ли ее в будущем другие болезненные испытания, или думает, что теперь она может забеременеть от простого общения с мужчиной или его прикосновения. В результате мужчины вызывают в ней панический страх. Но даже если ей все понятно объяснили и подобные страхи ее не мучают, не так–то просто вернуть ей душевное равновесие. Раньше девочка могла, хотя и немного кривя душой, думать о себе как о бесполом существе или совсем не думать о своем поле; случалось даже, что она мечтала проснуться однажды утром мальчиком. Теперь же матери и тетушки с довольным видом шепчут: «Она уже большая девочка». В их полку прибыло, отныне она — одна из них, она бесповоротно вошла в ряды женщин. Иногда девочки гордятся этим, думают, что стали взрослыми и что в их жизни вскоре все переменится. Так, Тид Монье в романе «Я» рассказывает: Многие из нас стали «большими девочками» во время каникул, с другими это происходило уже в лицее, и мы по очереди ходили в стоявшую во дворе уборную, где те, кто достиг этого рубежа, восседали, как королевы, дающие аудиенцию своим подданным. Мы приходили, чтобы «посмотреть на кровь».
