Если же она не находит любви, она способна погрузиться в поэзию. Поскольку ей не приходится действовать, она наблюдает, чувствует, замечает; какой–нибудь цвет или улыбка могут глубоко взволновать ее, ведь ее судьба зависит не от нее, и она собирает ее по кусочкам, любуясь древними городами и изучая лица зрелых мужчин. Она изучает мир на ощупь и на вкус хотя и страстно, но более бескорыстно, чем юноша. Плохо интегрированная в человеческий мир, она с трудом приспосабливается к нему и, как маленький ребенок, многое видит в нем по–своему. Вместо того чтобы заботиться о своей власти над вещами, она озабочена их значением, замечает их необычные очертания, неожиданные превращения. Лишь изредка она чувствует в себе творческую отвагу, да и технические приемы, которые помогли бы ей выразить свои чувства, незнакомы ей; но в ее беседах, письмах, литературных заметках и набросках иногда проявляется необычное видение мира. Девушка пылко устремляется вовне, потому что ее трансцендентность еще не загублена; и в силу того, что она еще ничего не совершила и еще не стала ничем, ее порыв преисполняется страстью. Ощущая в себе пустоту, не ведая ограничений, из глубины своего «ничто» она стремится овладеть ВСЕМ. Вот почему она испытывает такую необычайную любовь к Природе: она обожествляет ее даже в большей степени, чем юноша. Необузданная, не зависящая от человека Природа яснее всего выражает целостность всего сущего. Девушка еще не успела завладеть никакой частицей вселенной, именно поэтому Дна может принадлежать ей вся, и, гордо овладевая ею, она познает себя. Немало рассказов об этих восторгах юности можно найти у Колетт в романе «Сидо»: Я так любила восход, что мать использовала это как поощрение. Я просила ее разбудить меня около половины четвертого утра и тогда уходила, захватив корзинку, в сторону огородов, затерявшихся в узкой излучине реки, в ту сторону, где росла земляника, черная и красная смородина.
В половине четвертого все еще спало в нетронутой, влажной голубой дымке, и, идя вниз по песчаной дороге, я постепенно погружалась в туман, которого в низине было больше, чем наверху. Сначала в тумане были только ноги, потом в нем исчезало мое стройное тело, затем он подступал к моему лицу — к губам, ушам и особенно к носу, моему самому чувствительному органу… Именно на этой дороге, в этот ранний час я осознавала свою ценность, состояние невыразимой благодати и причастности к первому порыву ветра, первому птичьему щебету, к овалу показавшегося на горизонте солнца, еще не успевшего принять свою обычную форму… Я возвращалась, когда звонили к первой мессе. Но к этому времени я успевала досыта наесться ягод, сделать большой круг чо лесу, как вышедшая в одиночку на охоту собака, напиться из двух моих любимых затерянных в лесу ключей…
