Томас порылся в своей сумке, достал маленький кожаный мешочек, развязал его и осторожно высыпал себе в ладонь какой-то порошок. Бормоча что-то себе под нос, он высыпал обратно немного порошка, оставив примерно треть, и смешал его в кружке с водой. Через несколько минут от питья по всему хлеву распространился резкий запах, Томас помешал питье еще раз и велел Сигварту не спеша его пить, желательно растянуть на всю ночь. Потом он удобно уселся на табурет, кивнул мне, чтобы я сел на край топчана, и попросил все ему рассказать. В тюфяке под Сигвартом шуршала соломой мышь, на берегу вдруг залаял Мюлле, потом все стихло.
Я вопросительно глянул на Сигварта, но Томас успокоил меня взмахом руки, и я начал рассказывать. Начал с нашей с нунцием поездки на другую сторону фьорда, о встрече с солдатом-крестьянином и посещении усадьбы Тросвик, о вечере в аптеке, опустив злобные выпады против профессора Буберга, о ночной прогулке по Фредрикстаду и, разумеется, о том, что городской судья пожелал, чтобы я присутствовал на расследовании на другое утро. Дойдя до описания дома умершего, я углубился в детали, потому что знал, что любая незначительная мелочь может помочь Томасу размотать этот клубок. Потом я рассказал о поездке в Стенбекк, потом в Мосс и, наконец, в усадьбу Хорттен. Рассказ о посещении церкви на острове Лёвёйен занял много времени, потому что Томас проявил любопытство к святому источнику, летним службам, чудесным исцелениям, торговце Туфте и пожертвованиях, и только после этого я смог рассказать ему о тайне отрезка кожи. Мой длинный рассказ закончился поездкой в церковь в Бере. Испуганный Сигварт не сводил с нас глаз. Наконец я замолчал.
– Клянусь бородой Папы, твой нунций священник-еретик, – проговорил Сигварт и поцеловал серебряный крест, который я ему подарил.
Я молча кивнул. Сигварт застонал, с закрытыми глазами откинулся на подушку и сжал крест. Губы зашевелились в беззвучной молитве. Наконец он успокоился. Томас сидел и крутил пуговицу на жилете; размышляя о чем-нибудь, он обычно ее крутил, потом почесал бороду и снова принялся крутить пуговицу.
– Мне кажется, – сказал он, достал мешочек с наперстянкой и показал Сигварту. – Мне кажется, что некоторые вещи можно использовать не только для исцеления недугов. – Он взвесил мешочек на ладони, взглянул на меня и снова спрятал его.
Наперстянка… яд! Об этом я не подумал. А Томас, безусловно, знал все признаки отравления наперстянкой.
Он кивнул, словно прочитав мои мысли.
– Рвота, синюшная кожа и слизистая, понос. Медленная, мучительная смерть. Возможно, так. Или какой-нибудь похожий яд. – Он умолк и снова начал крутить пуговицу.
– Какой он, этот городской судья, этот Мунк? – наконец спросил он.
– Такой же, как все судьи, – ответил я. – Готов работать, лишь бы это не заняло слишком много времени и дело не оказалось слишком запутанным, в таких случаях он предпочитает ухватиться за самое легкое решение.
– Ты разговаривал с женщиной из дома напротив, с этой молодой дамой?
– Нет, я боялся, что она направит внимание судьи на след нунция.
– Понятно. – Томас покосился на Сигварта. – Ты попал в опасное положение, Петтер. По той же причине ты не поговорил и с теми двумя солдатами? Может, они что-нибудь видели?
– Да.
– И деньги в сундуке были спесидалеры, слеттедалеры и риксорты?
– Да, и несколько риксдалеров, но немного. По-моему, четыре или пять.
– Слеттедалеры, – задумчиво повторил Томас. – Интересно, он получил и сохранил их, пока они еще были в ходу, или кто-то всучил их ему, не сказав, что они уже обесценились? А может, он взял их, уже зная, что не сможет их потратить?
– Что? – Сигварт поднял глаза и начал нервно рыться в соломе тюфяка. Наконец он вытащил кожаный мешок и открыл его. – Значит, они больше ничего не стоят? – Он высыпал на перину кучку слеттедалеров и другой мелкой монеты.
– Да, они обесценятся, если вы будете ждать слишком долго, – сказал Томас и взялся за пояс. – Но раз уж вы лежите больной, господин Сигварт, я могу обменять вам эти монеты так, чтобы вы не потерпели убытка.
Он отсчитал нужную сумму в риксдалерах и отдал Сигварту, который тщательно снова спрятал их в солому, бормоча в бороду слова благодарности.
На этой сделке Томас потерял несколько далеров, подумал я, и мне вдруг стало так легко на сердце, как не было уже много дней. Мне было приятно находиться рядом с Томасом и рядом с Сигвартом. Только они двое что-то и значили для меня… как, впрочем, и я для них.
– Когда ты ушел… – Томас убрал кошелек, – я имею в виду той ночью во Фредрикстаде… Перед тем, как ты отошел от окна, потому что солдат вышел во двор, ты видел, что дей Конти протянул руку к бокалу? Так?
– Да.
– И после этого он вышел из дома?
– Да.
– Как, по-твоему, сколько он там еще пробыл?
– Не знаю… наверное, несколько минут.
– Он держал что-нибудь в руке?
– Да, он нес фонарь, иначе он не нашел бы дорогу обратно в аптеку.
– А было еще что-нибудь у него в руках? – допытывался Томас.
