– Интересно, эта надпись зашифрована или это какая-то другая тайнопись? – Прищурившись, Томас при слабом свете с любопытством разглядывал буквы. – Ладно, я займусь им завтра утром по дороге в Тёнсберг. – Он спрятал кожу в карман.
– Что значит зашифрована?
– Это значит, что, не зная шифра, никто не сможет ее прочитать. – Томас встал. – Как прошла встреча с домом?
– Хорошо. – Я отвернулся и обратился к Сигварту. – Ты уже выпил весь чай? – спросил я и заглянул в кружку.
Сигварт пробормотал, что у этого чая вкус болотной воды, в которую написал барсук, и я поинтересовался, доводилось ли ему раньше пить такой напиток, раз ему знаком этот вкус.
Томас засмеялся, заявил, что не желает участвовать в нашей перебранке, и пожелал Сигварту доброй ночи.
– Вы уезжаете завтра утром? – уже в дверях спросил он у меня.
– Наверное. Когда нунций закончит свою утреннюю молитву.
– Я оставляю вам фонарь. – Томас закрыл дверь, и я слышал, как он шел через двор. Мюлле заворчал, залаял и затих.
Стало тихо.
Очень тихо.
Сигварт сделал два глотка и скривился. Я сидел рядом и набирался мужества.
– Сегодня утром, когда мы собирались ехать… Ты знаешь, мы ездили на остров Лёвёйен… и хозяин сказал… сказал, что…
– О-о-о-о! – Широко открыв глаза, Сигварт схватился за низ живота, лихорадочно откинул перину, с моей помощью перелез через край топчана и на слабых ногах заковылял в хлев, судорожно сжимая распухший член. Я услышал громкое журчание, словно мочилась корова. Потом Сигварт тяжело вздохнул и громко рыгнул. Через несколько минут он вернулся, его морщинистое лицо выражало блаженство.
– Вот оно счастье! – сказал он и лег. Закрыл глаза.
Я молча крутил соломинку. Сигварт открыл один глаз.
– Ты что-то сказал про Лёвёйен…
– Нет, впрочем, да. Я хотел… Хозяин сказал, что он никогда в жизни не видел мою мать… – Я замолчал, не зная, как задать мой вопрос. – А потом я был сегодня в церкви в Бёрре, на кладбище и нашел…
Сигварт нашарил мою руку.
– Ты нашел крест! – сказал он, вцепившись в меня.
– Она умерла в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, мне тогда было
Он молчал, только смотрел на меня с выражением, которого я не мог понять, и бормотал что-то, чего я не мог разобрать, а потом осторожно отнял у меня свою руку. Сел с трудом и откинул перину.
– Мне надо… – проговорил он и снова вышел в хлев.
На этот раз процедура заняла у него больше времени, коровы тревожно задвигались, и некоторые последовали его примеру, так что едкий запах мочи проник даже в его маленькую каморку.
Наконец он снова лег, вытянулся в постели и взглянул в потолок:
– Да, она умерла в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Это верно, Петтер. А хозяин приехал в усадьбу и принял обязанности смотрителя дорог и проводника в девяностом или даже в девяносто первом, я уже и не помню. Это верно, они никогда не встречались. – Он посмотрел на меня. – Да, это верно.
– Отчего она умерла?
Сигварт не ответил. Я решил, что он даже не слышал моего тихого вопроса, и уже хотел повторить, когда его взгляд вдруг стал твердым.
– Тебе не надо этого знать. Зачем тебе это, почему ты спрашиваешь? Уезжай завтра, забудь усадьбу Хорттен, забудь нас и живи себе с миром. Я ведь вижу, что тебе здесь плохо. Ты солгал своему профессору, когда сказал, что тебе тут хорошо. Зачем бередить старые раны?.. – Он тяжело перевернулся на бок, вытянулся и натянул перину до самого подбородка.
– Сигварт! Это была моя… я должен знать… – Я задохнулся. – В заповедях сказано “Почитай отца твоего и мать твою”… Я хочу следовать заповедям, но как… как мне почитать их, когда я ничего о них не знаю, почти ничего. Мне никто ничего не говорит… – Я замолчал, умоляюще глядя на него и боясь пошевелиться. Одна корова зачавкала во сне и повернулась, привалившись к деревянной перегородке между стойлами, перегородка затрещала. Где-то в ночи затрубил лось, другой издалека ответил ему. Я не сводил с Сигварта глаз. Ждал. Молчал. Только смотрел на него.
– Была зима, Петтер, – медленно проговорил он. – Сильный мороз. Самый сильный на нашей памяти, так говорили старики. Восточный ветер нес холод. Печи и очаги топили, как никогда. И в Хорттене тоже.
