– Деда как-то рассказывал, поймал пулю на войне. Рассказывал про дикую пульсирующую боль, толчками вытекающую из него кровь, отсутствие в полевом лагере хоть каких-то мало-мальски обезболивающих. А еще красивую медсестру-армянку, которая держала его за руку и говорила без остановки эту фразу. Это значит «Я заберу твою боль».
Как всегда от таких рассказов меня охватил приступ щемящей тоски. Слишком остро я реагирую на тему вообще какой-либо войны. Как-то даже странно, в мирное время ведь живем, двадцать первый год заканчивается, казалось бы, какая война, о чем вы… Я ведь так-то и понятия не должен иметь, что это такое. Но вот почему-то реагирую.
– Не надо, – я перехватываю ладонь Алисы. – Забирая что-то, ты это какое-то время держишь у себя. А я не хочу, чтобы тебе было когда-нибудь больно. Тем более из-за меня.
Повисло долгое молчание, наполненное тысячей невысказанных слов. Я чувствовал напряжение девушки, мурашками разбегавшееся по коже, почти слышал, как часто-часто колотится у нее сердце. Так просто было преодолеть те несколько дюймов, что отделяли мои губы от ее губ. Мне показалось, что я улавливаю в ее сердцебиении призыв: «Ну давай же, поцелуй меня».
И я ему поддаюсь. И на сей раз поцелуй был совсем иным, ни в какое сравнение не шедший с тем, у столовой. Я бы вечность мог ждать этого поцелуя, чтобы ощутить сейчас, как ее губы оживают под моими, наполненные желанием. Ее пальцы пробежали по моим волосам, сомкнулись у меня на шее, такие живые и прохладные на моей разгоряченной коже.
А потом я открыл глаза, и остались лишь Алиса и я, и ничего больше. Она, плотно сжимающая губы, словно пыталась сохранить мой поцелуй внутри, и я, силящийся удержать этот миг, как будто он был хрупким новорожденным щенком в моих руках.
Бывают такие дни, похожие на витражные окна, когда сотни маленьких кусочков, различающихся по цвету и настроению, собранные вместе, складываются в завершенную картину. Последние сутки были из их числа. Часы, которые я провел на субботнике, составляли первый, пурпурный и уже немного дымчатый. Затем морозно-голубое мгновение, когда я чуть не поддался на искушение Пионера начать второй круг в «Совенке». Болезненно-зеленый и мерцающий участок последнего часа, и наконец, сверкающий и прозрачный – наш поцелуй.
Алиса улыбнулась уголками губ, потом, поерзав, положила голову мне на плечо:
– Знаешь, Макс… Так приятно осознавать, что рядом сидит твой мужчина. Ты даже не представляешь…
– Согласен, – киваю. – Что не представляю. Представлял бы – сейчас бы не ты сидела, а какой-нибудь Сыроежкин.
– Да ну тебя! – фыркает рыжая. – Как был неромантичным пнем, так и остался, хоть кол на голове теши.
Увы, что есть, то есть. Не рыцарь на белом коне. Хотя, если так уж подумать, – те тоже вообще ни разу романтиками не были. Какая там романтика, окститесь и забудьте ваших Айвенго, Средневековье на дворе.
– Да, кстати об этом, – проговариваю я со всеми степенями осторожности. В голову тут так некстати пришло… Этот момент нужно прояснить сейчас. Ляпнуть-то ляпнул уже, никуда не денусь, но все же… – Давай пока немного подождем с, ну, теми словами, ладно? Хотя бы до конца смены. Мне теперь привыкнуть ко всему этому нужно, а просто так разбрасываться я не хочу из уважения к тебе.
Алиса неожиданно замирает. Потом совершенно по-мальчишески подмигивает, поморщив хорошенький носик:
– Да, для тебя так это тем более будет чревато. Скажешь заветные три слова, а потом тебе опять моча в голову ударит. Повезло тебе, что я умная девушка и прекрасно это понимаю.
Я облегченно улыбаюсь. Чуть морщусь от боли, но виду не подаю.
– Обыкновенно, – давай, Максим, пошути, это же ведь так сейчас жизненно необходимо. – Это девушкам только кажется, что они умные. А на самом деле просто самоуверенные.
– Ах ты! – Алиса вскакивает с койки и нависает надо мной, сжав кулачки. – Сволочь! Побила бы тебя, да ты и так покалеченный. Причем, судя по всему, по жизни!
Манерно вздохнув, я поудобнее устроился на койке, начисто проигнорировав угрозу. Еще и глаза прикрыл. Поэтому то, как Алиса вновь подобралась ко мне, я только почувствовал. Еще и за ухо укусила.
– Ай, – как можно более жалостливее выдаю я.
– Заслужил, – бросила девушка в ответ.
За большим окном изолятора потихоньку прекращал свою тоскливую песню нудно морщинящий лужи дождь. А впереди нас с Алисой ждали определенно тревожное утро очередного дня этого внезапного лета, явно не самый лицеприятный разговор с вожатой, отходняк от всего произошедшего и теперь уже совсем другая жизнь.
Не скучная, не интересная, не будничная, не праздничная, – а просто какая-то другая, я почему-то так думаю. С обязательным теперь местоимением «Мы».
