Вновь открыв глаза, вижу, что в сумраке передо мной маячит стена ледника. На ее фоне замечаю еще более темную щель: дверь, как ни странно, приоткрыта. Чувствую, что меня тянет в мрачное нутро амбара, будто я рыба, попавшаяся на невидимый крючок.
Под ногами скрипят опилки. Глыбы льда светятся в темноте, словно оскаленные зубы гиганта. Вот кусок мяса, купленный для званого обеда, которому не суждено состояться… На одной из ледяных глыб стоит деревянный ящик для яблок, крышка его снята.
Внутри лежит кукла. Крохотная, совершенно неподвижная кукла.
— Нет, нет, нет! — доносится до меня собственный голос.
Вцепившись в шероховатый край ящика, этого кукольного гробика, смотрю на свою дочь.
У нее густые длинные ресницы. Щеки бледные до синевы. Невероятно маленький кулачок напоминает улитку. Касаюсь пальцем ямочки у нее на щеке, крохотного ушка.
— Лили, — шепчу я. — Лили Делакур-Пайк.
В этой ледяной детской я беру свою дочь из колыбели. Плотнее заворачиваю в одеяльце, чтобы она согрелась. Прижимаю к груди, так крепко, что она слышит биение моего сердца.
Спенсер не отнимет ее у меня. Я не позволю ему отнять мою дочь.
— Расскажи им о своей бабушке и дедушке, о любви, которая соединила их, как мост над пропастью, — шепчу я. — Расскажи им о своем отце, который не сомневался, что всегда поступает правильно. Расскажи им обо мне. — Прижимаюсь губами к ее холодной коже. — И скажи, что я приду совсем скоро.
Опускаю свою дочь в колыбель и зажимаю рот руками, удерживая рвущуюся наружу печаль. О, как бы мне хотелось знать, обманул меня Спенсер или сказал правду! Перестала ли моя дочь дышать сама, или он помог ей умереть? Быть может, настанет день, и он признается: «Я сделал это, потому что люблю тебя».
— Я тоже, — говорю я вслух.
Скоро Спенсер проснется и отправится меня искать. И я заставлю его заплатить за все. Власти должны выяснить, что произошло на самом деле. Я добьюсь этого, пусть и ценой собственной жизни.
Времени осталось совсем немного. Вновь склоняюсь над ящиком, глажу личико своей дочери, провожу пальцем по крошечному носику и подбородку.
— Спокойного сна, — шепчу я и направляюсь к двери.
Вспоминаю праздник Четвертого июля, палатку мадам Солиат, собаку, похожую на волка. Помню, как гадалка вытряхивала на берегу озера свой разноцветный плащ.
«Не бойся», — сказала она мне помимо всего прочего.
Мне больше не нужна предсказательница судьбы. Я точно знаю, что произойдет.
Мертвые продолжают разговаривать с живыми.
В те ночи, когда Эз Томпсон не работал в карьере, он часами лежал без сна, пытаясь собрать целостную картину из разрозненных фактов, теснившихся у него в голове. Тот, кто провел на этой земле целое столетие, знает множество вещей. Умеет ориентироваться по звездам, может утешить убитую горем вдову или отыскать медвежью берлогу зимой. Но все эти знания — сущий пустяк по сравнению с истинами, которые дарует жизненный опыт. Лишь с течением времени человек сознает, что передал своим детям по наследству не кровь, а храбрость. Понимает, что любовь можно найти в самых неожиданных местах — под камнями на речных отмелях, на дне миски с чищеным горохом. Знает, что новый путь открывается, когда меньше всего этого ожидаешь.
Доктора говорили, что у Эза бессонница, но у него имелось свое мнение. Он не хотел спать, потому что не желал, просыпаясь, удивляться тому, что не умер этой ночью. Он читал о египетских фараонах, испанском конкистадоре Понсе де Леоне и троянце Тифоне — все они мечтали стать бессмертными. Но что толку жить вечно, если ты потеряешь всех, кого любил? Даже если твой ум остается ясным, наблюдать, как твое тело ветшает, подобно ржавому автомобилю, — не слишком большое удовольствие. Ох, как глупы эти люди с их эликсирами вечной жизни и золотыми гробницами, думал Эз, качая головой. Правильно говорят: бойтесь своих желаний, ибо они исполняются.
Эз ощущал усталость в каждой клеточке тела — и все же не ложился на свою раскладушку. Он сидел и слушал, как струи дождя барабанят по крыше палатки. Через несколько часов дождь прекратится и взойдет солнце, а он по-прежнему будет жив.
Неожиданно старый индеец услышал крик. Казалось, он одновременно долетел из лесных зарослей и прозвучал в голове самого Эза. Точнее, не прозвучал, а отдался невыносимой болью. Прежде Эз не подозревал, что можно метнуть свое отчаяние в воздух, словно копье, и оно проникнет в другого человека и зазвучит в нем.
Крик раздался вновь.
Нет, это не гром. У детей не такой мощный голос, у женщин — не такой низкий. То был горестный вопль, вырвавшийся у мужчины, который потерял так много, что и себя не может найти. Как и… ну, сам Эз.
