— Лили, — эхом повторяет он и судорожно сглатывает.
— Спенсер, это вовсе не то, о чем ты думаешь, — лепечу я. — Этот человек, что приходил сюда… Серый Волк… В общем, он мой отец. Мой настоящий отец. Ты же знаешь, как работают законы наследственности. Именно поэтому она так выглядит. Но она твоя дочь, Спенсер, поверь мне!
Спенсер качает головой:
— Доктор Дюбуа говорил, что после родов у тебя может быть спутанное сознание… Надо позвонить ему, попросить приехать и осмотреть тебя. — Он берет ребенка у меня из рук и поворачивается к Руби. Лицо его неподвижно, взгляд непроницаем. — Думаю, Руби, тебе надо взять машину и поехать за доктором, — произносит он ровным спокойным голосом.
— Взять машину… — Руби ни разу в жизни не садилась за руль нашего «паккарда», но ей ясно, что со Спенсером сейчас лучше не спорить. — Да, сэр, — кивает она и выскальзывает из комнаты.
Спенсер направляется к дверям, ребенка он по-прежнему держит на руках.
— Нет-нет, Спенсер, отдай мне ее! — прошу я.
Он устремляет на меня долгий пристальный взгляд. Наверное, вся наша история прокручивается у него в голове, как фильм, который подходит к финальным кадрам. Глаза его блестят от слез. Он подвигает к кровати стул и садится, Лили он держит так, что я вижу ее личико. На губах его мелькает подобие улыбки. В какой-то момент мне кажется, что Спенсер наконец понял: семью связывают не узы крови, а любовь.
— Тебе нужно отдохнуть, Сисси, — говорит он. — О девочке я позабочусь.
Мы платим дорогую цену за добродетели, сформированные нашей культурой… Те самые этнические и религиозные предрассудки, которые до сих пор живут в обществе, превращаются в орудия, с помощью которых демагоги усугубляют социальные противоречия и замедляют развитие человечества.
Во сне я бегу. По щекам моим стекают дождевые капли, под ногами хлюпает жидкая грязь. Но я должна убежать от того, кто меня преследует. Оглянувшись, я вижу его. Этот человек уже приходил в мои сны, у него длинные каштановые волосы и печальные глаза. Он зовет меня по имени, я снова оборачиваюсь и вижу, как он, запнувшись, растягивается на мокрой земле. Останавливаюсь, желая удостовериться, что он не ушибся, и вижу могильную плиту, на которой написано мое имя. Только что я прошла через эту плиту насквозь.
Вздрагиваю и просыпаюсь. На бедра мне давит какая-то тяжесть. Спенсер лежит рядом, привалившись к моим ногам. Поначалу мне кажется, что он спит, но потом я замечаю, что он всхлипывает. Он насквозь пропитался алкоголем, в его налитые кровью глаза страшно смотреть.
— Сисси, ты проснулась… — бормочет он, приподнимая голову.
Все мое тело ломит, как будто меня колотили несколько дней подряд. Ноги стали ватными и совершенно меня не слушаются. Кто-то — Спенсер? — положил мне на низ живота холодный компресс, чтобы остановить кровотечение.
— Лили, — выдыхаю я. — Где Лили?
Спенсер берет мою руку и подносит к губам:
— Сисси…
— Где мой ребенок?
Делаю отчаянное усилие и сажусь в кровати.
— Сисси, девочка родилась раньше срока. Ее легкие…
Замираю, окруженная безвоздушным пространством.
— Ребенок умер, Сисси.
— Лили! — кричу я и пытаюсь вскочить, но Спенсер меня удерживает.
— Ты ничем не смогла бы ей помочь, — говорит Спенсер. — Никто не мог ей помочь.
— Доктор Дюбуа…
— Его вызвали в Вергеннес делать операцию. Руби оставила ему записку с просьбой приехать к нам сразу по возвращении. Но к тому времени, как она вернулась, ребенок уже…
— Не говори так! — умоляю я. — Не смей так говорить!
Спенсер заливается слезами:
— Она умерла у меня на руках. Я был с ней до последней секунды.
В этом мире мне нужно только одно — мой ребенок.
— Я хочу ее увидеть.
— Но это невозможно.
— Я должна ее увидеть!
— Сисси, я уже похоронил ее.
Откидываю одеяло и колочу Спенсера по груди, по голове, по плечам:
— Ты не мог этого сделать! Не мог!
Он хватает меня за руки, встряхивает и прижимает к матрасу.
— Мы не могли ее окрестить, — бормочет он. — Поэтому нельзя было похоронить ее в освященной земле. — Из груди его вырывается сдавленное рыдание. — Я боялся, что, увидев ее, ты захочешь последовать за ней. А я не могу тебя потерять. Господи, Сисси, как я должен был поступить?
Смысл его слов доходит до меня постепенно. Мы не могли окрестить мою дочь, не могли похоронить ее на церковном кладбище, потому что Спенсер считает ее незаконнорожденной. Спенсер обнимает меня, и я не сопротивляюсь. Я совершенно оцепенела.
— Любовь моя, никто ни о чем не узнает, — шепчет он.
Уши мои полыхают, во рту пересохло.
