— Это дело времени, — возразил Росс. — Но уж если наука движется в этом направлении, рано или поздно будет изобретен способ ликвидации… нежелательных черт. И мир постепенно наполнится белокурыми бестиями.
— Во-первых, согласитесь, создавать особую человеческую породу — это одно, а при помощи генной инженерии способствовать рождению человека, не предрасположенного к болезням, — совершенно другое. Уверяю вас, девяносто девять и девять десятых процента ученых занимаются подобного рода исследованиями вовсе не потому, что страдают манией величия и хотят создать новую совершенную расу. А во-вторых… Думаю, ваш критический азарт изрядно угас бы, если бы вы поговорили с женщиной, трое детей которой умерли от лейкемии. Она пришла в нашу лабораторию в надежде, что ей помогут родить жизнеспособного ребенка. — Мередит покачала головой. — На дверях моего кабинета можно было бы повесить табличку: «Островок последней надежды». Люди, которые обращаются ко мне, зачастую находятся на грани отчаяния. И когда у них наконец появляется здоровый малыш, я счастлива, что смогла им помочь. Неизлечимо больной ребенок — это испытание, которого не пожелаешь никому.
— Значит, по-вашему, у неизлечимо больного ребенка нет шансов появиться на свет? — спросил Росс, вертя в руках чайную ложечку. — У моего племянника пигментная ксеродерма. Знаете, что это такое?
— Разумеется.
— Попадись вам такой эмбрион, вы наверняка рекомендовали бы его уничтожить. Но Итан — самый сообразительный, умный и смелый мальчишка из всех, кого я встречал за свою жизнь. Возможно, он проживет всего десять лет, возможно, тринадцать, возможно — тридцать. Но кто сказал, что это хуже, чем не жить вообще?
— Во всяком случае, не я, — вздохнула Мередит. — Родителям решать, готовы ли они иметь больного ребенка.
— И многие родители решили бы, что от Итана лучше избавиться…
— Не от Итана, — поправила Мередит. — От крохотного комочка слизи.
— Все равно. Так или иначе родители решают, жить или умереть будущему человеку. А что, если генетический анализ определит болезнь, которая может проявиться лишь в возрасте тридцати-сорока лет? Предрасположенность к раку или к болезням сердца — с вероятностью, что этого вообще не случится? Что, если вы найдете способ выявлять, скажем, склонность к суициду? — Росс отвел глаза. — По-вашему, люди должны распоряжаться дальнейшей судьбой подобных эмбрионов?
Мередит вскинула бровь:
— Знаете, порой глухие родители, узнав, что ребенок тоже родится глухим, принимают это как должное. Они готовы к предстоящим испытаниям.
— Только не говорите, что ваши пациенты приходят к вам для того, чтобы культивировать инвалидность.
— Нет, конечно, — согласилась Мередит. — Но такое тоже случается. Все, что я пытаюсь вам объяснить: в моей работе нет абсолютно ничего безнравственного. Что плохого в том, что родители заранее знают о проблемах, с которыми может столкнуться их ребенок?
— А что, если ребенок, став взрослым, выяснит, что обстоятельства его рождения оказались вовсе не такими, как он считал прежде? — пристально глядя на нее, спросил Росс.
— Открывать ребенку правду или нет — решать родителям. Думаю, если ребенок здоров и счастлив, ему не так важно, при каких обстоятельствах он появился на свет. Главное, у него есть родители, которых он любит и которые любят его.
— Любовь не имеет никакого отношения к науке, — заметил Росс. — Любят не за что-то, а вопреки всему…
— Все это так, — кивнула Мередит. — И все же давайте говорить начистоту. Неужели у вас нет ни одной черты, от которой вы были бы не прочь избавиться?
В течение нескольких секунд Росс хранил молчание.
— Скажите, а ген счастья вы уже открыли? — наконец спросил он.
Теперь настал черед Мередит растерянно молчать. Она пристально смотрела на него, размышляя, почему он задал подобный вопрос. В тишине раздавалось лишь хлюпанье тряпки: уборщица протирала кафельный пол почти у самых ног засидевшейся парочки… Мередит наконец поняла, чем Росс Уэйкман отличается от всех ее знакомых мужчин. Она провела вместе с ним пять часов, а он только сейчас приоткрыл ей свою душу. Они говорили о чем угодно — о Люси, о здоровье Руби, о работе Мередит… только не о нем. На предыдущих свиданиях потенциальные ухажеры Мередит считали вполне естественным, что разговор крутится вокруг их драгоценных персон. Росс — да, надо отдать ему должное! — делал то, чем обычно занималась она. Проявлял интерес к собеседнику.
Она не знала о нем ровным счетом ничего. Кроме того, что рядом с ним голова у нее идет кругом, а сердце слегка замирает, стоит ему улыбнуться. Нет, еще она знала, что он давний знакомый ее бабушки. И у него есть племянник, страдающий пигментной ксеродермой.
— Простите, я вдруг поняла, что все время говорю о себе, — виновато заметила Мередит.
— Вам не за что просить прощения. Я хочу знать о вас как можно больше.
— А я хочу побольше узнать о вас, — призналась Мередит.
— Боюсь, во мне нет абсолютно ничего интересного, — вздохнул Росс, вытащил из пачки сигарету и закурил.
Мередит помахала рукой в воздухе, отгоняя дым:
— Вы знаете, что курение убивает?
